Еще на заре «мирного процесса» левые сравнивали Ликуд с Хамасом, причисляя и тех и других к «врагам мира». Левым казалось, что когда правые каркали, что миру с Арафатом не бывать, то они лукавили и на самом деле руководствовались исключительно своим желанием удерживать территории.
Нельзя сказать, что правые с полным безразличием отнеслись к крушению концепции «Эрец Исраэль шлема», но тем не менее в первую очередь ими двигал непосредственный страх перед безрассудным соглашением с преступным партнером, а не что-либо другое. По мнению правых, Норвежское соглашение хромало на обе ноги, даже если к нему подходить с левой меркой.
Возможно, выступая против «мирного процесса», какие-то правые подспудно и хотели удерживать территории, но прежде всего они были искренне убеждены, что мир с Арафатом недостижим.
Так было, во всяком случае, на первых порах. Между тем в какой-то момент и правые поверили, что заключение постоянного урегулирования с Арафатом возможно. Они продолжали считать, что это соглашение не принесет стабильности, что оно не пройдет испытания временем; они продолжали считать, что в какой-то момент палестинцы спровоцируют глобальный военный конфликт и воспрепятствуют мобилизации Цагала, но в возможность подписания компромиссного соглашения с палестинцами они поверили вполне чистосердечно.
Да и как было не поверить? Ведь подписание такого соглашение было в прямых интересах ООП и прекрасно вписывалось в ее общую концепцию «поэтапной ликвидации» Израиля.
Как бы то ни было, отказавшись подписать соглашение с Бараком, Арафат удивил решительно всех, а не только левых.
Что же, в самом деле, произошло? Почему Арафат не пожелал принять 95% территорий и ограничился 42%.? Ведь так «освобождать Палестину» вроде бы сложнее?
Не говоря уже о том, что это соглашение явно не проходило в кнессете, и скорее всего, было бы провалено на референдуме. Иными словами, Арафат мог смело подписывать договор, решительно ничем не рискуя. Более того, в этом случае он бы существенно выиграл, ведь ответственность за срыв «мирного процесса» легла бы на израилитян, а тем самым он - Арафат - получил бы полное моральное право «освобождать Палестину» до победного конца.
С тем большим основанием Арафат должен был поступить так в январе, когда Барак согласился с рекомендациями Клинтона (раздел Иерусалима и передача палестинцам 97% территорий).
Что же помешало Арафату произнести ни к чему не обязывающие его слова: «конец конфликта»? Зачем он открыл карты прежде, чем получил максимум? Что стоит за этим безрассудством?
Безусловно, срыв Кемп-девидских пререговоров был просчет Арафата. Лидер палестинской революции в очередной раз переиграл, в очередной раз не сумел остановиться. Это очевидно. Но чем он вообще руководствовался? Что побуждало его так поступать?
На этот счет может существовать немало догадок, и возможно, я еще вернусь к рассмотрению некоторых из них. Но по меньшей мере одна из них очевидна, и это психологическая атмосфера, воцарившаяся на переговорах между ПА и Израилем.
В любой знаковой системе поведение израилитян было бы расценено вполне однозначно. Когда собака скулит и поджимает хвост, то ни одно существо в мире - начиная с воробья и кончая человеком - не может подумать, что эта собака готова дать кому-то отпор.
Семь лет «Осло» катастрофически деморализовали израилитян. И прежде всего именно их унизительное пресмыкательство не оставило Арафату никакого шанса подписать хоть какое-либо соглашение. Израильская уступчивость разжигала аппетит Арафата точно так же, как некогда уступчивость Запада разжигала аппетит Гитлера (надеюсь, я не произнес ничего «подстрекательского»).
Советский публицист Лев Гинзбург в своей работе «Потусторонние встречи», посвященной жизни бывших нацистов, писал о предвоенном времени «Чем уступчивее и лояльнее по отношению к Гитлеру старался быть Запад, чем истовее он демонстрировал перед ним свою «добрую волю», тем большим презрением, как свидетельствует Шпеер (Министр Оброны и близкий друг Гитлера, был осужден на Нюренбгском процессе на 20 лет), проникался Гитлер к этому слабому, безвольному и изъеденному декадансом Западу, тем большей была его убежденность в том, что Англия и Франция слишком слабы и ничтожны, чтобы оказать ему какое-либо противодействие, и тем неотвратимее была его решимость начать мировую войну».
Когда всматриваешься сегодня в моральное состояние израильского общества, то становится понятно, что несговорчивость Арафата в своем роде была оправдана и достигла весьма многого.
Гораздо больше, чем в безопасности, Израиль нуждается сегодня в восстановлении своего морального духа. Реабилитация национального достоинства – вот та приоритетная цель, которая в первую очередь должна стоять перед правительством национального единства.