История эта составлена в основном со слов Раисы (Рахели) Барац, записанных мною в 70-80 годах ХХ-го века и переработанных сорок лет спустя.
Некоторые детали записаны со слов ее старшего брата Исака Бараца.
Кроме того, я использовал его письменные воспоминания. Незадолго до смерти Исак направил сестре Рае и брату Сюзику свои воспоминания, посвященные тяготам жизни в дореволюционной России. В этот «политэкономический» очерк (названный им «Пути-дороги») оказались включены бесценные семейные зарисовки. Почти все они приводятся в этой истории.
Жирным выделены имена тех родственников, фотографии которых имеются в наличии.
Исаак Гинзбург - почаевский раввин жил при крепостном праве (его дочь Юдит родилась около 1840 года). Он был широко известен и почитаем на Волыни, причем не только среди евреев, но и среди христиан, собиравшихся на паломничество в Почаевскую лавру - крупный православный центр, не прекративший своей деятельности даже в советское время.
Местные евреи (в 1847 году еврейская община Почаева насчитывала 401 человек) были вовлечены в обеспечение различных нужд этого монастыря - как его постоянных обитателей, так и паломников.
http://rujen.ru/index.php/%D0%9F%D0%9E%D0%A7%D0%90%D0%95%D0%92
Почаевский раввин, в значительной мере определявший характер отношений между двумя мирами, оказывался в этой ситуации фигурой ключевой. И рав Гинзбург справлялся со своей задачей превосходно.
Действительно, его авторитет признавали не только все иудеи и многие православные, но также и официальные власти: когда рав Исаак укрывал в своем доме беглых солдат (можно предположить, что не только еврейских), полиция, хотя и знала о том, никогда не осмеливалась требовать выдачи беглецов, и даже переступить порог раввинского дома (рекрутская служба распространялась на евреев с 26.8.1827 по 26.8.1856 годы)
На улице прохожие целовали полы его платья, а десятилетия после его смерти на могилу его ежедневно приходили помолиться люди.
Его правнук Исак, рассказывает, что зайдя как-то в синагогу в Ровно он увидел распластавшуюся перед ковчегом с Торой женщину. Дочь ее не могла разродиться, и женщина эта, не могущая ничем иным ей помочь, творила молитву.
- Слышишь, чье имя она призывает? - спросил Исака какой-то прихожанин. - Почаевского раввина - твоего прадеда!
У рава Иссака было двое детей - сын Мехл и дочь Юдит. Жили они в Вербе.
Мехл отличался большой набожностью и ученостью, по всей Волыни его уважительно называли Мехл Дер-вербер. У него родилось пять дочерей: Рахиль, Итя, Йохевед (Йокха), Ента и Перл.
Рахиль вышла замуж за богача с капиталом в полмиллиона. Она жила в Дубно в особняке из полутора десятка комнат, но ее сестры бедствовали.
Исак, три года (с 1912 по 1915) живший в семье Ити в Кременце, так описывает как ее (Ити) семью, так и семью Рахели:
«Жил я тот год у Лейзера Бергера и жены его Ити. Дом их стоял на "главной" улице, кое-как вымощенной булыжниками и изрядно испещренной выбоинами и колдобинами. Прямо против дома стояла синагога, выстроенная в непонятно каком стиле. К синагоге примыкал небольшой лесной склад, принадлежавший Лейзеру и родному его брату на равных правах. Этот склад должен был кормить две семьи обоих братьев - всего двенадцать человек….
Вход в дом открывался прямо с улицы, - с тротуара прямо в комнату. Никакого крыльца, никакого тамбура. Одностворчатая одинарная дверь, наполовину застекленная, отделяла комнату от улицы... За первой комнатой шел почему-то коридор, который вел в другую комнату, еще более плохо освещенную, почти полутемную. В первой комнате была столовая, стоял большой стол, несколько стульев и шкафчик, где хранилась посуда. Во второй - две большие деревянные кровати, где спали хозяева, и большой сундук. Там же, на "складушках", спали две дочки. Две другие - спали в столовой. Сын хозяина и я - в проходном коридоре на деревянных топчанах. Между этими топчанами стоял небольшой столик с маленькой на нем керосиновой лампочкой. За этим столиком я готовил уроки, читал и писал. Сын хозяина, которому было четырнадцать лет, не учился: за неимением средств он закончил только два класса городского училища и определился в типографию учеником наборщика с оплатой в три рубля в месяц. В квартире были деревянные полы, но почему-то не окрашенные. Каждую неделю полы мылись и натирались красным песком. Эта операция производилась в пятницу, когда квартира убиралась на установленный еврейским законом день отдыха, - святую субботу. Так жили мы в этом доме - восемь человек: хозяин с хозяйкой, пять человек детей и я, квартирант, на всем готовом, на тридцать три копейки в день.
Жена реб Лейзера, Итя, помогала своему мужу содержать семью, поскольку его заработков явно не хватало. У них была сестра, богачка, которая проживала в городе Дубно, в сорока километрах от Кременца. Муж этой сестры имел собственную паровую мельницу, вел другие коммерческие дела, дававшие солидные доходы, и не без основания считался богачом. Каждую неделю, в четверг, он по протекции, очевидно, своей жены посылал Ите подводу с мукой, а она развозила ее в Кременце мелким лавочникам, которые продавали ее населению и оплачивали стоимость ее Ите. Она, Итя, в свою очередь пересылала эти деньги дубенскому богачу. За эти услуги богач-благодетель выплачивал Ите комиссионное вознаграждение. Работа эта была весьма хлопотная. Надо было в четверг развезти муку по городу владельцам лавчонок, а потом в остальные дни недели бегать к ним собирать стоимость муки, которая оплачивалась лавочниками частями по мере продажи товара. Когда я вспоминаю эту суетливую женщину, то всегда вижу ее в бегах, мечущуюся по городу от одного лавочника к другому за деньгами. Вечно занятая, вечно в бегах, что-то считающая, что-то записывающая, что-то вычеркивающая, она вечером вваливалась в дом совершенно обессиленная, уставшая, замороченная, проклинающая своего богача, лавочников, мужа, детей и все, и всех на белом свете. Ей было уже не до ведения хозяйства в доме, не до чистоты в квартире, не до приготовления пищи. Бывало, когда она появлялась в доме и дети, мал-мала меньше, обступали ее - требовали: мама, кушать, - она в сердцах ругала детей, проклиная: "Пусть вас черви едят", или: "Господи, отец небесный, похоронить бы мне вас, всех в один день". О, она умела ругаться и проклинать, это часто выходило у нее даже под рифму... Нет, не подумайте плохо, хозяйка моя, Итя любила своих детей, была им предана, давала все, что могла, чтобы накормить их, одеть, обуть, но вечная нужда, которая безраздельно царила в этом доме, не покидая его, доводила порою этих людей до отчаяния, до исступления, и они теряли власть над собой, теряли контроль за своими поступками, за словами, которые временами срывались с их уст. А люди они были хорошие, душевные. Они ко мне относились душевно, помогали, чем могли, и я до сих пор вспоминаю их добрым словом.
Меня, конечно, в этом доме никогда не ругали, - я ведь был постояльцем, которому ничего не скажешь плохого и за содержание которого платили. Помню, когда выпадал день, в который не было приготовлено ужина, хозяйка давала мне пять копеек, чтобы я купил себе что-нибудь покушать.
Хорошо было в пятницу вечером и в субботу, которую все евреи-бедняки очень любили и ждали всю неделю. В этот вечер, в пятницу, в квартире было сравнительно чисто, полы вымыты, дети умыты, девочки с блестящими, смазанными подсолнечным маслом, волосами, заплетенными косичками. Вся семья, включая и меня, садилась за стол, за ужин. На столе, помимо обычной лампы, стояли две свечи в медных, начищенных до блеска, подсвечниках, над которыми хозяйка, когда она их зажигала, тихо про себя произносила краткую молитву, закрыв лицо ладонями обеих рук. Во время молитвы она часто плакала, и слезы ее проступали сквозь пальцы и падали на стол: кап, кап...».
Далее начиналась трапеза:
«Хозяин даже шутил за столом, подтрунивая над Итей. Помню, как-то раз он сказал: "Моя Итя, когда она варит рыбу, то ее, рыбу эту, надо дочищать от лузги в тарелке за столом. Когда она готовит бульон с фабричной вермишелью, из тарелок приходится выуживать попавшие туда гвоздики от ящика, в котором была упакована вермишель". Вообще то он был прав: оно частенько так и получалось. Но я, видевший, как постоянно трудилась, крутилась и моталась, как белка в колесе, Итя, считал своим долгом заступиться за нее и говорил ему: "Реб Лейзер, ведь тетя Итя всегда занята, всегда спешит, а на субботу она готовит в четверг, то есть как раз в тот особо тяжелый для нее день, когда привозят муку. Кроме того, она еще и очень близорука, плохо видит, а в кухоньке всегда стоят сумерки. Вот у нее иногда случается то, о чем вы говорите". Он смеялся и по-дружески похлопывал ее по плечу, а она в ответ улыбалась и говорила: "Спасибо, Ицык, хоть ты меня защищаешь, хоть ты видишь мою жизнь".
В «Путях -дорогах» (1) Исак упоминает и о другой дочери Мехла - Йехевед: «нет братьев, нет сестер, а есть богачи и бедняки, есть эксплуататоры и эксплуатируемые. Есть, Рая, две сестры, ты помнишь, богачка Рахиль и беднячка Йохка. Богачка утопает в роскоши и купается в деньгах, беднячка утопает в нужде и купается в долгах. Ты, Рая, это видела в городе Дубно».
Рая действительно бывала в гостях у «богачки», и рассказывала, что та очень плохо говорила по-русски, но пыталась поддерживать в беседе с детьми именно этот язык, нещадно его коверкая. Полоскательницу, она называла «плевательницей», а к дочери обращалась в мужском роде, например: «Поля, ты уже грал?».
Повзрослев Поля вышла замуж за человека по фамилии Лернер и уехала в Палестину. Однако остальные члены этой семьи, по сведениям Раи, остались в Дубно и погибли от рук нацистов.
Сталкивалась Рая в этом доме так же и с прислуживавшей в нем (сестрой Рахели) - «беднячкой» Йохевед. Она вышла замуж за Аарона Фикса и родила двух сыновей - Вульфа (1901-1988) и Шломо (1904-1962?).
В войну Йохевед вместе с сыном Шломо, его женой Эстер и дочерью Норой (1937-2019) скрывались в подземном укрытии. В какой-то момент нацисты их обнаружили. Все (в укрытии находились и другие люди) бросились бежать в сторону леса. По ним открыли огонь. Шломо и Нора остались невредимы, у жены Шломо - Эстер было прострелено накинутое нараспашку пальто. Но она же увидела, что Йохевед была ранена в ногу и упала. Больше живой ее никто не видел.
В 1961 году семье Шломо удалось (через Польшу) вырваться в Израиль. Шломо вскоре умер, а Нора вышла замуж за Иеуду Гиттермана и родила трех дочерей - Орит, Шломит и Анат.
В гражданскую войну старший сын Йохевед Вульф (Володя) пережил тяжелый еврейский погром. Он родил двух сыновей: Вилли и Сергея. В войну Вилли был танкистом и 7 раз горел в танке. Вульф жил в Москве и умер в 1988.
В начале 90-х Сергей переехал в Израиль, но через несколько лет вернулся в Россию. Это все что известно о потомках Мехла Гинзбурга сына почаевского раввина Исаака.
Дочь рава Исака Гинзбурга - Юдит (1840-1912) вышла замуж за Симху Геера проживавшего в Вербе. У них было твое детей: Авраам, Либэ и Сарра (1870).
Юдит была очень набожна и прекрасно разбиралась в законах. Однажды, обнаружив у курицы какой-то порок, она отправилась к раввину уточнить, можно ли ее использовать. Когда раввин успокоил ее, указав какое-то место в Шулхан-Арухе, она стала приводить противоположные тексты. Между ними завязался спор. Наконец, раввин не выдержал и сказал: «Забирайте свою курицу. Раз вы сами так хорошо во всем разбираетесь, то незачем было и приходить ко мне».
В некоторых случаях, она, по-видимому, так и поступала. Несмотря на то, что появившаяся на ее веку фотография не запрещалась раввинами, Юдит рассудила иначе и отказывалась фотографироваться.
Интересовалась она, однако, не только религией, но по меньшей мере еще и политикой. По вечерам она водружала на стол табуретку, и усевшись на ней под керосиновой лампой читала газету, периодически издавая возгласы одобрения или порицания.
Жила она под старость в семье своей дочери Сары. Когда в доме кто-либо из детей заболевал, Юдит не находила себе места, ежеминутно подходила к кровати, трогала голову заболевшего и восклицала: «Эс брент!» «Он горит!». Ноги ее в таких случая подкашивались от волнения, и она металась по комнате непрестанно приседая.
Страхи ее были более чем обоснованы. В то время антибиотиков не существовало. Помимо (оставшегося бездетным) Авраама, Либэ и Сары у Юдит родились и другие дети, умершие в младенчестве, а из девяти ее внуков, рожденных Сарой выжили только пятеро. То обстоятельство, что у почаевского раввина было всего два ребенка, позволяет предположить, что Юдит доводилось хоронить так же и своих братьев и сестер. Это, однако, не мешало ей твердо верить, что все что случается в мире, происходит исключительно по воле Всевышнего.
В 1912 году, когда Юдит почувствовала приближение смерти, она, чтобы не пугать внуков ушла умирать в дом другой своей дочери - Либэ (в Ровно жившей отдельно).
О Либэ из рассказов Раи у меня сохранилось лишь одно воспоминание. В отличие от некоторых других родственников Либэ критически относилась к красным. «Вы, что не видите, что это религия, а не политика?!» - восклицала она.
Либэ вышла замуж за Янкеля Тейтельбаума. У них родился сын Ханина (1915-2002).
В 30-х годах они поселились в Харькове, где Либэ работала учительницей в еврейской школе. В 1941 г. они были эвакуированы в Сталинград, а позднее в г. Рубцовск, Алтайского края. Либэ занималась организацией системы профобразования в г. Рубцовск, награждена орденом «Трудового Красного Знамени», умерла там уже после войны. Ханина в 1957 году поселился в Барнауле женился на Эсфире и родил сына Александра, который в свою очередь родил двух сыновей Владимира и Бориса, проживающих в Барнауле. О Ханине имеются данные в Википедии: «Обладатель нескольких патентов на изобретения в области транспортного машиностроения».
Среди семейных фотографий имеется фотография Маркуса Линецкого 1886 года (с дарственной надписью «будущему шурину Аврааму», а также фотография подписанная Либэ Линецкой (без даты), с дарственной надписью - «сестре Саре Геер». Таким образом, Марк Линецкий был первым мужем Либэ. В 1886 году Либэ была на выданье, но в Вербе (с конца 90-х по 1906) она жила без мужа (об этом периоде Исак пишет: «Тетя занимала одну половину дома, мы с мамой и бабушкой - другую. В каждой половине по одной комнате и кухне»).
История с повторным браком имела место также и в жизни Либиной сестры - Сары.
На этой дочери Симхи Геера и Юдит Гинзбург - поженился Симха Барац, который, как будет показано ниже, был не первым мужем своей жены.
Фамилия Барац представляет собой абревиатура - БаРаЦ - бней реб Цадок - сыны реба Цадока. Так расшифровывал свою фамилию Симха, не разделяя при этом мнения, что семейство его восходит к древнему священнику и мудрецу Цадоку, державшему сорокалетний пост перед разрушением Храма.
Дальше Симхиного отца - Исака наша ветвь Барац не прослеживается. Его внучка - Рахель Барац (1903-1988) иногда упоминала о Германе (Гирше) Бараце «ученом еврее при губернаторе в Киеве», о его сыновьях занятых в просвещении, и о его дочери - докторе Барац-Ванцвайг, к услугам которой она обращалась проживая в Москве. Однако относилась она к этим Барацам, как однофамильцам.
Тем не менее, естественно предположить, что и Иссак Барац (приблизительные годы жизни 1840-1886), и Гирш Барац (1835-1922) находились в каком-то родстве, точнее, имели общего предка. То, что они произошли на свет по соседству (Герман Барац родился в Дубно, Исак в Радзивилове) вполне позволяет сделать такое предположение.
Поэтому привожу некоторые сведения также и об этом «историческом» человеке.
Барац Герман (Гирш) Маркович в 1859 году окончил йешиву в Житомире, а в 1869 юридический факультет Киевского университета. В 1862 г. Был определен состоять при департаменте духовных дел иностранных исповеданий. В 1863 г. назначен "ученым евреем" при киевском, подольском и волынском генерал-губернаторе. В 1871 году был назначен цензором еврейских книг. Β 1881 г. вышел в отставку и был зачислен в сословие присяжных поверенных.
В 1870 опубликовал в газете «День» статью «Материалы для истории водворения евреев на жительство в Киеве».
Автор работ по истории права и судопроизводства в Древней Руси, исследований о положении евреев в Древней Руси, о влиянии еврейской культуры на древнерусскую литературу и право.
Шалом Алейхем упоминает Германа Бараца в рассказе «С ярмарки»:
«Посетитель разглядывает киевского казенного раввина… Киевский раввин - богатырь и хорош собой. Один только недостаток - он рыжий и, кроме того, тяжеловат на подъем: говорит не спеша, делает все медленно и думает медленно - человек без нервов. Такие люди живут сто лет. Они не торопятся умереть - им не к спеху.
- Значит, вы желаете получить протекцию? К кому?
- К кому? Вам виднее.
- Хорошо. Надо подумать. - И раввин снова расспрашивает посетителя - кто он такой, откуда и чего хочет. Засим следует пауза в несколько минут. Нажатие кнопки, и появляется выцветший, тщательно замаринованный покойник из канцелярии. Раввин велит ему написать письмо к одному из своих друзей, - фамилии посетитель не расслышал, - и попросить его, не сможет ли он что-нибудь сделать для этого юноши… А юноше раввин заявил, что письмо это адресовано Герману Марковичу Барацу, присяжному поверенному и "ученому еврею" при генерал-губернаторе.
Проделав столь сложную работу, раввин отдышался. Видно было, что у человека гора с плеч свалилась. Пришлось-таки потрудиться. Зато сделано полезное дело, составлена парню протекция, и какая протекция, к "ученому еврею" при генерал-губернаторе! Так далеко разгоряченная фантазия юноши и не заходила. Рекомендация, которую он спрятал в боковой карман, согревала его и вздымала ввысь.
Он сейчас же пойдет к "ученому еврею", который при генерал-губернаторе. Тут что-нибудь да выйдет! И сам "ученый еврей" представлялся ему не иначе, как профессором, увешанным медалями, словно генерал. С трепетом позвонил он у дверей, и его впустили в кабинет, уставленный светскими и духовными книгами. У героя зуб на зуб не попадал. Несколько минут спустя в комнату влетел человек с жидкими бакенбардами, чрезвычайно близорукий и очень суетливый. Неужели это и есть "ученый еврей" при генерал-губернаторе? Если бы у него не была выбрита часть бороды как раз посреди подбородка, можно было бы поклясться, что это меламед, учитель талмуда. У "ученого еврея" была одна особенность - он плевался во время разговора. Видно было, что это человек очень рассеянный. О нем, как герой узнал позже, в Киеве рассказывали всякие анекдоты и смешные истории. Например: он никогда не мог попасть к себе домой, пока не натыкался на дощечку с надписью - "Герман Маркович Барац". Однажды Барац, внимательно посмотрев на дощечку, прочитал указанные на ней часы приема - с трех до пяти. Взглянув на часы и убедившись, что сейчас всего только два, Барац решил, что Бараца, должно быть, нет дома. А раз Бараца нет дома, то Барацу здесь делать нечего. И он отправился на часок погулять в саду… Одним словом, про Бараца в Киеве говорили, что Барац ищет Бараца и не может найти.
В это утро Барац был особенно рассеян и не в духе. Он куда-то спешил, метался и брызгал слюной. Прочитав письмо раввина, который рекомендовал ему юношу, "ученый еврей" схватился за голову, стал расхаживать взад и вперед по комнате, плевался и умолял, чтобы его оставили в покое, потому что он ничего не знает, ничего не может сделать и не сделает. Жалко было смотреть на этого "ученого еврея"! Юноша оправдывался, уверял, что у него нет никакого злого умысла, что единственно, о чем он думал, это… может быть… протекция… Но Барац не давал ему говорить. Он сам все это знает. Его возмущает раввин, который каждый день посылает к нему молодых людей. Что Барац может для них сделать? Что он знает? Кто он такой? Что он собой представляет? Ведь он не Бродский!
С разбитым сердцем, в тяжелом настроении вышел парень от "ученого еврея". Но когда он очутился уже на самом низу лестницы, его окликнули. Это был "ученый еврей", который, пораздумав, решил, что сам он ничего не может сделать для юноши, но рекомендовать его своему другу и коллеге Купернику может. Куперник, если захочет, в силах сделать многое, очень многое. Шутка ли, Куперник! Его протекция стену прошибет, он способен привести в движение самых больших людей. И, недолго думая, "ученый еврей" сел к столу и написал записку своему лучшему другу и коллеге, знаменитому адвокату Льзу Абрамовичу Купернику».
Итак, Иссак Барац жил в Радзивилове, жил чрезвычайно бедно и умер сорока-шести лет (предположительные годы его жизни 1840-1886). Он был женат на Фейге, которая родила ему дочь Эльку и шестерых сыновей: Соломона, Вульфа, Авраама, Наума, Симху (1868) и Зейлика.
Элька вышла замуж за Моше и родила сына Давида и дочерей Рахель и Енту. Жили они в Радзивилове.
Соломон и Вульф поселились в Варшаве. У Вульфа родилась дочь Рахель, о которой известно, что она уехала в Палестину. Сам Вульф умер рано от туберкулеза. Наум (Нухем), Симха и Зейлик жили в Ровно. Зейлик почти нищенствовал. Брат Нухем, напротив, нажил капитал в 200 000 рублей и открыл обувной магазин. Летом Нухем перебирался жить на дачу. Евреям не позволялось владеть какими-либо сельскохозяйственными угодьями, поэтому в начале сезона на пороге появлялся городовой и напоминал Нухему, что евреям здесь жить не положено.
Нухем вручал полицейскому золотую пятирублевую монету, тот отдавал ему честь и удалялся до следующего сезона.
Нухем был женат на Шейне, от которой родил единственную дочь красавицу Хаю. Она вышла замуж за Моше, состоявшего в меньшевистской партии. После революции 1905 года он вынужден был покинуть Россию и жил неподалеку в Австро-Венгрии.
Хая пошла просить за него у губернатора. Он до такой степени оказался впечатлен ее красотой, что выслушал ее стоя, и незамедлительно обеспечил Моше возможность вернуться в Россию. У них родилась дочь по имени Эстер.
После революции они оказались в Польше, а оттуда поднялись в Палестину, где Эстер получила первый приз на конкурсе красоты.
Симха Барац поженившись на Саре Геер (1870-1943) (внучке рава Исака Гинзбурга) жил сначала в Вербе, а потом перебрался в Ровно, где работал в обувном магазине своего брата Нухема в качестве кассира, бухгалтера и т.п. До 1905 года он зарабатывал 20 рублей в месяц, простаивая за конторкой по 14 часов, лишь на час заходя домой пообедать. Семья снимала на окраине Ровно полдома. Было небольшое хозяйство: корова и несколько кур.
Вот что сообщает об этом периоде Исак в «Путях-дорогах» (1):
О Вербе: «В этом убогом местечке, в такой среде, я родился и прожил до семи лет с мамой, бабушкой и тетей своей, маминой сестрой. Тетя занимала одну половину дома, мы с мамой и бабушкой - другую. В каждой половине по одной комнате и кухне. Отец служил в городе Ровно и приезжал к нам два раза в году на праздники пасхи и кущей. В такие дни приходили к нам в гости знакомые наши. Приходили вечером, сидели и беседовали. Я взбирался на колени к отцу, уютно устраивался и наслаждался тем, что и у меня, как у других мальчиков, есть отец, такой молодой, такой добрый, такой ласковый. Так я и засыпал на его руках, не хотел уходить от него в свою кроватку: ведь я редко видел его. Никаких угощений гостям не подавалось, единственно, чем их потчевали, - это белые арбузовые семечки, которые ставились на стол в нескольких тарелках».
О Ровно: «Мне было восемь лет, когда семья наша переехала из местечка в небольшой в то время городишко Ровно по месту службы отца моего в обувном магазине…. Мы не могли жить в самом городе, где квартиры были дороги, и селились поэтому на окраине его. Последние годы мы, как вы помните, жили на Бармацкой улице, непосредственно примыкавшей к грабовому лесу и гористому селению под громким названием "Кавказ".»
«Семья наша жила хорошо, в приличной квартире, в тепле, не голодала. Но я видел, как владелец магазина, родной брат моего отца, богач дядя Нохим, нещадно эксплуатировал отца нашего, которого я очень любил и жалел, как он в семь часов утра уходил на работу и возвращался в десять часов вечера. Он уходил, а я еще спал, он возвращался, а я уже спал. И только, когда он прибегал на обед, я имел возможность переброситься с ним несколькими словами. Я видел, как моя мать с утра до позднего вечера трудилась: ей надо было обслуживать восемь человек семьи да еще большое домашнее хозяйство. Прислугу мы держали редко, временами только. У нас была корова, чтобы обеспечить детей молоком, были куры, утки. Зимой откармливали гусей, чтобы приготовить гусиный жир, который нам давали на завтраки и ужины почти всю зиму. Все это было дополнительным подспорьем к скудному заработку отца. Все это хозяйство требовало ухода, приносило много хлопот, много забот. Мы знали, что иначе не проживешь, что нужно трудиться, и мы, дети, тоже трудились в поте лица, каждый по возрасту, по силам своим. Даже старушка бабушка наша - и та трудилась. И в результате такого упорного труда всех членов нашей семьи нам удавалось кое-как сводить концы с концами. Нарядов родители наши не в состоянии были шить себе. Отец носил шубу с барского плеча своего брата богача, мама, я помню, за всю жизнь пошила себе одно шелковое платье, а мы, дети, тем более не щеголяли в нарядах, все перелицовывалось, перекраивалось, подгонялось в большинстве случаев из "подарков" с того же барского плеча.»
Симха был строго соблюдающий Тору еврей. Суббота была святым днем, в который восседая за столом со своим семейством, он помимо обычных благословений часто произносил: «Вот теперь я король!».
На йорцайт он ездил в Радзивилов на могилу своего отца Исаака, входя на нее только разувшись.
Однажды на Йом-Кипур он заразился в синагоге сыпным тифом и бредил.
«А как еврей может бредить?! - рассказывал его сын Ицхак. - Он распевал неилу!» (Рахиль вспоминает, что сам Исак рыдал, слушая эту молитву).
В то же время внутри дома Симха не следил за тем, чтобы постоянно оставаться в кипе, а свое религиозное чувство сочетал с любовью к просвещению и мечтал, чтобы его дети послужили на научном поприще.
Исак не оставил воспоминаний, о том, как семья Симхи встречала субботу, но (хотя бы с гастрономической стороны) он в следующих словах сопоставил ее с субботней трапезой в доме Иты Бергер (Гинзбург).
«Потом мы все садились за стол и начиналась долгожданная трапеза. Это был царский ужин, пища богов, из трех блюд, настоящий пир. Вот послушайте. Начну с того, что на столе лежал белый свежий хлеб, который хозяйка пекла из той же муки ее сестры-богачки. Уж одно это чего-то стоило - пусть раз в неделю, но ведь все-таки белый хлеб. На первое подавалась рыба. Надо правду сказать, рыба была не ахти какая, костистая плотвичка из тех, что именуются в народе "кошачья радость", жуй-плюй. Но все же рыба! И главное, подливы много, полная глубокая тарелка - за подливой и рыбы не видно. А на столе белый хлеб, макай и кушай. После рыбы - бульон, куриный бульон, засыпанный фабричной вермишелью: хозяйке некогда было готовить, как тогда было принято, домашнюю лапшу, или "фарфел". Всегда на субботу покупалось полкурицы (!). В те времена на базаре продавалась и половина курицы, и даже четверть. Варилась большая кастрюля бульона, и в пятницу вечером съедалась только половина его, а на субботу оставалась вторая половина и курица. И, еще раз напоминаю, все это с белым хлебом! Наконец на третье мы получали сладкий морковный "цимес", или по стакану компота из сухофруктов. Ну что, кроме хорошего, можно сказать о таком великолепном ужине? Лучше быть не может! Вот мы и радовались все за столом, были в приподнятом прекрасном настроении. Да, хорошо было в этот вечер. Все были сыты, никто не просил кушать, никто не ругался и не предъявлял претензии. Было тихо и мирно. Как видите, тяжело жили хозяева мои, очень тяжело. Не легко жилось и мне рядом с ними. Помню, когда я приезжал домой из Кременца на рождественские, пасхальные и летние каникулы, я всегда поражался как хорошо, сравнительно, обеспечена наша семья и, каюсь, завидовал братьям и сестрам на их жизнь. Повторю, они жили скромно, питались скромно, ничего такого себе не позволяли, но нужды, тем более голода, не испытывали.»
Симха хорошо знал иврит, о чем свидетельствует наличие в его библиотеке книги Иова с непростым ивритским комментарием. Кроме того, по словам Раи, Симха публиковался в местной ивритской газете.
Симха говорил, что грех злословия распространяется уже на само мышление, что если у нас нет полной уверенности в чьей-либо непорядочности, то даже подозревать его оскорбительно.
Однажды его сын Исак нашел золотую брошь и собрался подарить ее своей сестре Рае. Симха же настоял на том, чтобы находка была подарена жене Исака - Суре (Шуре), поясняя это тем, что она вошла в семью и требует к себе первоочередного внимания.
Сохранилась интересная характеристика данная ему в августе 1918 года: «Областная кредитная комиссия при Московском еврейском обществе помощи жертвам войны считает своим приятным долгом выразить Вам свою признательность за понесенные Вами труды по ведению дел Тамбовской кредитной кассы, которая благодаря Вашей энергичной работе отличалась образцовой постановкой делопроизводства»
Умер Симха 17 марта 1928 года от сердечного приступа, вызванного волнениями за свою дочь Веру: из-за опасений медицинского характера врачи не разрешали ей рожать, но Вера все же решилась. Симха скончался через два дня после рождения своей внучки Симы Белокриницкой.
Итак, Симха женился на Саре Геер - внучке почаевского раввина Исака. У Сары был превосходный голос. Еще до замужества ей предлагали уехать в Париж учиться оперному пению, но ее мать Юдит категорически возражала против такого рода карьеры.
Сара обладала твердым характером и ярким чувством юмора. Многие ее высказывания стали поговорками в устах ее дочери Рахели:
«Чтоб я так знала мои цурес (горести)» - отвечала она на вопрос о мало знакомом ей предмете.
Уклоняясь от пересудов, она говорила: «Я не состою у Бога в стряпчих» или «Я у их изголовья не стояла».
Однажды, когда речь шла о каком-то ухажере, она заметила: «Такую выгоду и у солдата можно получить»
Знание иностранных языков считалось у евреев похвальным делом. «Подумаешь, - говорила она, - Еще на одном языке выяснится, что он дурак».
В 30-х годах Сара жила с Рахелью в Москве и сбивалась с ног, чтобы поддерживать в доме кашерную кухню. Комментируя эту ситуацию, она как-то сказала: «Если бы Анне Карениной требовалось разыскивать в Москве резника, и приготовить курицу, ей бы уже было не до Вронского, был бы хорош и Каренин»
Было у нее также изречение: «Мой дом там, где моя кровать».
Ее внучка Сима Белокриницкая рассказывала, что в том случае, когда кому-то удавалось Сару в чем-то убедить, она говорила: «Я как всегда покорялась и покоряюсь», но, что на самом деле, она как раз постоянно настаивала на своем.
В семье Симхи и Сары Барац было пять детей (еще четверо умерли в младенчестве). Исак (1898-1978), Мордехай (Марк) (1899-1945), Рахель (Рая) (1903-1988), Ревекка (Вера 1905-1943) и Израиль (Сюзик 1907-1977)
Исак родился 14 января 1898 года, умер 7 декабря 1978.
На двух институтских справках, выданных в 1917 и 1929 годах, он указан как Исак Симхович (Семенович) Вайсберг-Барац. Своей внучке Марине он объяснил эту запись тем, что первая фамилия - это фамилия его отца, а вторая - отчима, иными словами, что он родился от первого брака Сары, а прочие ее дети от второго.
Судя из его же описания (жизни в Вербе) создается впечатление, что Исак не помнил своего биологического отца, и воспринимал Симху, как своего родного родителя. Возникает вопрос, почему на справках указано отчество «Симхович»?
Можно предположить, что его родного отца также звали Симхой, но можно допустить, что затрудняющийся относительно своей самоидентификации Исак, сам предпочел так назваться.
Исак окончил коммерческое училище, обучаясь сначала в Кременце (1912-1915), а с наступлением первой мировой войны, с приближением фронта перебрался в Александровск (Запорожье).
В следующих словах он описывает, как попал в коммерческое училище:
«В Ровно родители определили меня в двухклассное городское училище с пятилетним сроком обучения: три группы и два класса. Я хорошо учился и закончил его. Стал вопрос о дальнейшей моей учебе в среднем учебном заведении. В те времена правительство мало заботилось о народном образовании. В Ровно было одно только казенное реальное училище. Туда ежегодно принимали сорок учеников, в том числе только двух еврейских мальчиков. Чтобы попасть туда, надо было "подмазать", и довольно солидно. Это было доступно только богачам, и уж совсем не по карману моему отцу, скромному служащему с таким же, больше чем скромным, заработком. И вот родители узнали, что в городе Кременце имеется Коммерческое училище, где нет процентной нормы, и туда принимают евреев, лишь бы платили правоучение - семьдесят пять рублей в год. Для отца это была огромная сумма, в городском училище за меня платили шесть рублей в год. Но желание родителей дать мне образование было настолько велико, что отец повез меня к началу учебного года в Кременец, где я хорошо сдал экзамены и был принят в четвертый класс. Этим своим поступком родители наши одели на себя тяжелое ярмо. Непонятно даже, как они решились на такое. Отец мой обращался было к хозяину магазина, к родному своему брату богачу, за помощью, но тот сказал ему, что незачем давать мне среднее образование, что вполне хватит с меня городского училища. "Пусть, - сказал он, - устраивается служащим в какую-нибудь контору или дело и начнет зарабатывать себе на жизнь. Тебе тогда тоже легче будет жить, у тебя ведь большая семья". Так ответил родной брат! Это, как видите, тоже кусочек политэкономии: нет братьев, нет сестер, а есть богачи и бедняки, есть эксплуататоры и эксплуатируемые».
«Отец определил меня на квартиру к весьма бедным дальним родственникам своим (в действительности Сариным), проживающим в Кременце. Семья их состояла из семи человек: отец, мать и пятеро детей… За квартиру и питание отец договорился платить по десять рублей в месяц, так сказать, "на всем готовом". Собственно говоря, и это было ему не по силе. Прощаясь со мной, он сказал мне: "Сынок дорогой, я понимаю, что это нищенски мало, но видит бог, я и этого не могу". Да, бог, конечно, видел это и понимал, что отцу, и мне будет очень тяжело. Для этого вовсе не нужно было быть богом, это мог понять и простой смертный. Но бог видел..., видел и молчал. И вот началась для меня новая жизнь, тяжелая для меня пора, - конец отрочества, порог юности».
В Кременце Исак начал подрабатывать репетиторством: «Помню, как приехав на рождественские каникулы домой, я привез и отдал маме двадцать серебряных рублей, предварительно специально наменянных мною для "торжественности" акта их вручения. Я особым, ранее прорепетированным мною приемом кидал рубли один за другим на стол и наслаждался певучим, ласкающим ухо, звоном, который они издавали. Мама на другой же день побежала в мануфактурный магазин, набрала черное сукно и отдала мне шить форменную шинель в зеленой окантовке на воротнике и рукавах. Помню, когда я одел эту шинель, а она пошита была "на вырост", чересчур длинной, широкой, одним словом "с запасом", брат мой, Митя, большой шутник и острослов, говорил мне: "Тебя будут все домовладельцы по нашей улице благодарить. Ты, когда будешь проходить мимо них, довольно основательно будешь подметать им своей шинелью тротуары". Это была, конечно, шутка, а вообще мне стало материально несколько легче, и я не так, как в начале, бедствовал, не так остро нуждался. Увы, это, к сожалению, длилось недолго. В 1914-м году грянула первая мировая война, наши войска терпели поражение за поражением, отступали, и училище наше эвакуировалось в город Александровск (ныне Запорожье), где слилось с Александровским коммерческим училищем. Вслед за ним уехал туда и я».
Однако это произошло лишь в 1915-ом. Первый год войны Исак оставался в Ровно. В «Путях-дорогах» (2) он пишет, что с началом войны железно-дорожный транспорт был целиком передан военным: «Ровно, как и соседние с ним города оказались без регулярного подвоза продовольственных товаров… автотранспорта в те годы тоже не было… Оставался один только выход: гужевой транспорт, на котором и перевозились все гражданские грузы… Началась своего рода «лошадиная лихорадка». Все бросились покупать лошадей и телеги…. Этой лихорадкой заболели и мы. Отец купил пару лошадей и телегу, а мне в шестнадцать-семнадцать лет суждено было стать балагулой. Эта непродуманная затея кончилась крахом: в конце концов, как мне потом рассказывал отец, пришлось из-за отсутствия корма выгнать лошадей, на все четыре стороны, а телегу оставить во дворе, как никому не нужную вещь»
Между тем в течение первого года войны, Исак не раз занимался перевозками.
В одной поездке - за дровами - оказавшись в прифронтовой зоне, он обнаружил поломку в колесе. Возвращение было долгим и опасным:
«Так с горем пополам я плелся и добрался, наконец, до далеких окраин города. Дорогие мои, что я пережил тогда, сколько страху набрался.
Я продолжал двигаться, очутился уже в черте города, заехал в баню сбросил дрова, и получив плату, отправился домой. Было уже два часа ночи. Подъехав к дому, я увидел открытое окно нашей квартиры и маму, наполовину высунувшуюся из окна. Каким-то не своим, полным тревоги голосом она крикнула мне: «Ицик, это ты?»
«Да, да» - поспешил я ответить ей - Это я, мама, все в порядке».
Я подъехал к воротам и удивился. Мне их открыла наша хозяйка Хыма.
Она тоже волновалась, не спала и выжидала меня стоя у ворот. Она сказала мне по-украински, на своем родном языке: «Деж ты був, дытына моя? Мать твоя уси очи выплакала, и я разом з нею. Иды до хаты, лягай. Я сама выпряжу коней».
Вышла к нам и наша мама. Была поздняя ночь. Высоко над нами опрокинулось темно синее небо, все усеянное по-августовски яркими звездами. Две женщины, две матери, наша родная мать и Хыми, мать погибшего на войне сына ее, стояли вместе рядом со мною. Возбужденные пережитыми волнениями, они плакали»
Но к осени 1915 году школа была переведена в Александровск и Исак уехал туда один. Поначалу ему было трудно и голодно, но уже в начале 1916 года он сам стал содержать репетиторством.
«Нужда в деньгах, недоедание, бедность - все это в Александровске сопровождало меня только первые пять-шесть месяцев. Уроки и высокая плата, которую я получал за них, полностью обеспечивали мне нормальную жизнь. Настолько обеспечили, что я вызвал к себе Митю и взял его на свое иждивение» - вспоминает Исак. Вскоре в Александровск из Ровно перебралась вся семья.
Когда же война закончилась, все переехали в Харьков, где Исак закончил инженерно-экономический институт.
В детстве и юности Исак был очень религиозен. По словам Раи, однажды тяжело заболев, он отказывался употреблять некашерное мясо, хотя по мнению врача это очень бы укрепило его.
Он рассказывал ей, что в пору, когда он преподавал в институте, то каждый раз перед лекцией произносил «Шма Исраэль». Однако с годами он это делать перестал и, как видно из текста его «Путей-дорог» (1), заменил веру в Божественное управления миром, «политэкономической» моделью: («Помните куплеты Мефистофеля: "Люди гибнут за металл, сатана там правит бал". А во главе этого ада, уготовленного здесь на земле великим богом для верующих в него, стоял самодержавец всея Руси, - царь Польский, царь Финлянский, Курляндский, Лифляндский, царь Белой и Малой Руси и прочая, и прочая, помазанник самого господа бога, государь император Николай второй. Я проникся тогда чувством глубокой неприязни к богачам, к толстосумам и мироедам»).
Исак женился на Суре (Шуре) Розенбаум, с которой познакомился в 1916 году в доме, в котором квартировал в Александровске. Сура была дочерью хозяев. Дом был большой: на первом этаже размещался магазин, выше жила семья, а ещё выше прислуга.
Когда Сура решила выйти за Исака замуж, родители были решительно против. Они практически лишили ее наследства, оставив ей только кольца из червонного золота и какие-то ложки и вилки, которые Исак и Сура во время войны сдали в "торгсин ", чтобы выжить.
Оставшись под старость вдовцом Исак неожиданно открыл для себя, что «жена нужна в старости даже больше, чем в молодости».
У Исака и Суры родилось два сына Владимир и Александр (Мура)
Владимир родил Виктора от Наталии, а Александр Марину от Софии.
Виктор поселился в Батуми, женился на Лейле и родил сына Владимира и двух дочерей Нану и Нону.
Мордехай (Марк, Митя) родился в 1899 году. Он окончил в Харькове медицинский институт и поселился в Донецке, где стал известным детским врачом. Умер он в 1945 году от сердечного заболевания.
Мордехай родил от Доры двух сыновей Сергея (Симчика 30/4/1929) и Юру (1936).
Симчик женился на Ларисе и родил сына Марка (Митю) и дочь Асю. Все они уехали в США.
Юра женился на Маре и родил сына Марка (Митю) (живут в Израиле) и дочь Елену (живет в Австралии).
Израиль (Сюзик) родился 1 сентября 1907 года. Он кончил в Харькове инженерно-экономический институт. Израиль был ироничный остроумный человек. Всякая его речь начинаясь как будто серьезно, иногда даже торжественно, незаметно сбивалась на иронический тон, а завершалась обыкновенно и вовсе дурашливо. Помнится, однажды он прикрикнул на автомат с газированной водой «съевший» у него монету: «Ух, антисемит проклятый!»
Когда у него случился инсульт (он гостил в это время у нас в Москве), то мы с бабушкой не сразу это поняли. Думали, что он по обыкновению своему дурит.
Детей у Сюзика не было, и они с женой взяли из детдома девочку Лору. Чтобы ей никто не рассказал, что она приемная, Сюзик переехал из Харькова в Донецк. Лора вышла замуж за Виктора Степанькова. Живут они в Донецке. Израиль умер 4 января 1977 года.
Ревекка (Вера) родилась в 1905 году. Она вышла замуж за Симху (Сему) Белокриницкого (р. 1902).
Жили они в Харькове, где Симха работал начальником «Харэнерго». У них была четырехкомнатная квартира, в которой часто собиралась вся семья: Исак, Сюзик, Митя, Рая и Либэ со своим мужем Яковом. В доме имелись патифон и радиоприемник, дополнительно привлекавшие гостей.
27 мая 1937 года Симха был арестован НКВД и обвинен в проведении вредительской деятельности. Симха был расстрелян 1- декабря 1937 года. Вера, как жена «врага народа» была осуждена 28 января 1938 года к 8 годам лагерей. Она умерла в лагере 2 мая 1942 года от воспаления легких, оставив после себя дочь Симу (Сильвию) (р.1928), которую Рая (сама жена «врага народа») смогла взять на опеку. Рая рассказывала, что навестившая ее солагерница Веры, сказала, что «стоило было оказаться в заключении, чтобы познакомиться с Верой».
Сима жила в доме Раи до совершеннолетия. Она закончила филологический факультет МГУ и стала успешной переводчицей (прежде всего со скандинавских языков).
В 1960 году она устроилась в институт Русского языка. В ее отделе работали Лариса Богораз, Константин Бабицкий и Юлий Даниэль, на ее глазах превратившиеся в известных советских диссидентов.
Рахель (Раиса) родилась 10 января 1903 года. В детстве, как и ее братья, она учила иврит и была очень набожна. Училась она также и в гимназии.
С началом Первой мировой войны в Ровно превратился в прифронтовой город.
Исак вспоминает: «Город был наводнен военными разного рода войск: артиллеристы, каварелисты.. хорошо запомнились казаки. Они расквартированы оказались на окраине города…. Стояли казака у нас: донские с красными лампасами, ориенбургские - с синими. В 1915 году, т.е. спустя год войны, железная дисциплина, которая всегда царила в армии, несколько ослабла и стала расшатываться.
Отступление наших войск продолжалось… Все чаще и чаще можно было встретить нетрезвых солдат и офицеров… Участились случаи грабежа и мородерства. По ночам можно было слышать крики жителей, призывающих на помощь. То тут, то там слышались винтовочные выстрелы. Жить в городе стало небезопасно, и люди стали покидать его».
Исак об этом не пишет, но одиннадцатилетней Рае главным образом запомнилось то, что в ту пору казаки стали насиловать еврейских женщин и девочек.
Именно этим Рая объясняла решение родителей отправить ее в Тамбов, куда переехала Либэ, вышедшая в ту пору за Янкеля Тейтельбаума. Позже Рая переехала в Запорожье, где собралась вся семья. Началась гражданская война. Город многократно переходил из рук в руки. При белых бывали еврейские погромы. Как-то пьяные погромщики почти вломиться в дом, где пряталась семья вместе с несколькими другими евреями. Но что-то их отвлекло. Однажды Рая повстречала на улице атамана Махно в сопровождении целой свиты.
Рая была красивой остроумной женщиной, наделенной оптимизмом и сильным характером. Достаточно сказать, что в течение 11 лет она каждый день ходила в школу со своим сыном Евгением, страдающим синдромом Дауна. Она сидела с ним за одной партой, а по возвращению домой готовила с ним за домашние задания. Ребенком я часто присутствовал на этих уроках, узнав о круговращении воды в природе и об опытах Торичели задолго до того, как отправился в первый класс.
Кроме того, Рая обладала хорошей памятью и щедро делилась с внуками многочисленными воспоминаниями, передавая им имеющееся у нее чувство единства своей семьи.
Ее брат Исак (которого родители отправили в Александровск, вручив все наличные которые имели - 140 рублей) писал в «Путях-дорогах» (3): «Всю дорогу до Екатеринослава меня мучила совесть: Забрал у родителей столько денег, оставил их - шесть человек без копейки, а им ведь тоже предстоит дорога. Как только я очутился в Екатеринославе, я пошел на почту и перевел обратно родителям сто рублей… Я не мог поступить иначе, так я был воспитан. И не только я, а все мы братья и сестры мои, каждый из нас поступил бы так, а не иначе. Эти чувства взаимной любви, братской дружбы и преданности друг другу мы впитали вместе с молоком матери, и она не покидали нас и не покидают нас до сих пор, до глубокой старости. У каждого из нас ничего не было своего, у нас все было наше, все общее, и горе и радость, все пополам. Помню Шура, когда она вошла в нашу семью и стала полноправным членом ее, часто говорила мне: «Исюнька, какая прекрасная, какая дружная, друг другу преданная у вас семья. На знамени, под которым вы все шагаете начертаны святые слова: все за одного, один за всех. Сердца ваши широко открыты друг другу, переполнены взаимной любовью, братской дружбой и верностью. Все что вы делаете, что говорите, что предпринимаете - на всем лежит печать честности и искренности. Я так хорошо чувствую себя среди вас. С вами всегда и вокруг все так тепло, так светло. Я никогда такого не видела, впервые встречаю»
В «Путях-дорогах» (1), он пишет: «Светлой памяти родители наши сумели воспитать всех нас в духе взаимной любви, дружбы и преданности друг другу. Они привили нам эти неоценимые качества на всю жизнь, и я до сих пор знаю и чувствую, что у меня есть сестра, есть брат, - близкие, родные, благородные люди».
Я близко знал и Исака, и Сюзика, видел их отношения с Раей, но все же в первую очередь благодаря ее рассказам семью эту ощутил, и еще в 70-х годах ХХ-го века пожелал сохранить о ней память в этих записях.
Пламенная любовь к еврейству и Израилю сочетались у Раи с русским патриотизмом, а трезвость и ироничность причудливо уживались с верностью комсомольским идеалам ее юности.
С одной стороны, она говорила, что считает себя особо взысканной Богом из-за того, что принадлежит к поколению, увидевшему восстановление еврейского государства, но в то же время утверждала, что «ни за что бы не поехала в Израиль, потому что это капиталистическая страна».
Торы Рахель не исполняла, но в существовании Бога не сомневалась и была хорошей молитвенницей.
Она всегда деловито расспрашивала, чего, собственно, желает тот или иной человек, и в какое время будет решаться интересующее его дело. Тогда она сосредоточенно молилась и, надо сказать, довольно успешно.
Имелись у нее и явные парапсихологические способности. Когда кто-либо из ее близких, проживающий в ином городе заболевал, она практически всегда знала об этом благодаря снам. Она точно узнала о смерти матери (даже видела во сне, что у нее водянка). Как-то ей приснился умирающий и просящий у нее воды Дзержинский. Выйдя утром на улицу, она увидела траурные флаги. Оказалось, в эту самую ночь он действительно умер.
Но самым удивительным в ряду ее вещих снов был сон, в котором она увидела умирающую жену своего сослуживца, благословившую ее на брак с ним.
Раиса была поражена, прочтя в газете, что женщина эта действительно в ту ночь умерла. А более чем через 10 лет, после того как был расстрелян ее собственный муж Давид, она действительно вышла замуж за этого вдовца - Вячеслава Рикмана.
Первый муж Раи - Давид Мосель (1902-1938), в 1919 году участвовал в деникинском подполье в Запорожье, где взял себе кличку Карташев, в честь Тёмы Карташева, героя книги Гарина-Михайловского. Давид был сыном Марка (Мотла?) и Татьяны (Эстер?) Мосель и имел двух братьев - Иосифа и Израиля и сестру Рахель, умершую в восемнадцатилетнем возрасте от сыпного тифа.
В 20 лет Давид стал комиссаром полка и сражался на Перекопе. После войны он окончил экономический, а следом за ним технический институт. Перед экзаменами он обыкновенно волновался и с изумлением спрашивал Раю, как так может быть, что он был полностью собран и хладнокровен в бою, а перед преподавателями робеет?!
Робеть, причем несоизмеримо серьезней, ему в дальнейшем довелось также и перед следователями НКВД, вынудившими его признать свое участие в «троцкистском заговоре».
В 1937 Давид был назначен директором РОССЕЛЬМАШа. Последовательно уклоняясь от выявления «вредителей» и «врагов народа», он сам оказался кандидатом в них, и 17 декабря 1937 года был арестован и обвинен во «вредительстве».
20 лет спустя его вдова Рахель получила справку о реабилитации «за отсутствием состава преступления», а еще через 60 лет его внучка Наталия получила доступ к материалам его суда и следствия. В своем очерке «Мой дедушка Давид - японский шпион» она рассказывает:
«Я с детства видела фотографии его и мне всегда объясняли: «Это твой дедушка. Его расстреляли как японского шпиона». Дальше бабушка рассказывала о времени сталинского террора.
В какой-то момент я захотела узнать подробности этого дела. Я написала письмо в Ростов-на-Дону в местное управление ФСБ, так как он там был арестован, и через полтора месяца мне пришел ответ, что с делом я могу познакомиться в Москве. Когда я вошла в это учреждение, я вспомнила и соотнесла себя с бабушкой, которая рассказывала мне в детстве, что тогда, в 1938 году, она ходила по инстанциям в Москве в поисках мужа. И вот теперь я хожу, пишу, иду в организацию, сопричастную этим событиям, как и моя бабушка тогда, понимая, что невольно становлюсь частью этого исторического процесса, частью этой трагедии моей семьи.
Нас усадили с сыном в отдельную комнату и дали дело. Это оказалась одна из папок большого дела с пожелтевшими страницами. Сотрудница все объяснила, и мы начали смотреть:
Постановление об избрании меры пресечения от 19 декабря 1937 года, анкета арестованного, протокол обыска, и вот начались протоколы допроса, проведенного через два месяца после ареста. Протокол, напечатанный на машинке, от 13 февраля 1938 года начинался словами:
«Вопрос: Вы подали на имя Начальника Управления НКВД заявление с просьбой предоставить Вам возможность дать показания. Что Вы хотите показать?
Ответ: Я решил прекратить борьбу против партии, которую я вел с начала 1933 года, являясь одним из участников организации врагов, существующий в составе ГЛАВСЕЛЬМАША. В своих показаниях я намерен честно и искренне рассказать следствию все, что мне известно о связях и практической деятельности этой контрреволюционной организации».
И вот передо мной лежат протоколы, которые были подписаны дедушкой. Это то самое дело, о котором мне когда-то говорила мама и бабушка. Я как будто переместилась в другое время. У меня все стало сжиматься, стали костенеть спина, лицо. Из 1938 года на меня пахнуло вот этим страхом, который испытывали мои близкие.
- Что это? - спросила я.
- Дает показания против себя и других, - ответил мне и себе сын.
Дедушка - участник войны - давал ложные показания на себя и оговаривал других людей. Все стало мелькать в глазах, текст расплывался, я не могла сосредоточиться. Далее на каждом листе протокола допроса стояла его подпись. Какие-то фамилии, какие-то факты. Следовал еще протокол допроса, очная ставка, в которой дедушкин коллега и он показывали, что они вместе занимались вредительством. Какая-то шизофрения. Невозможно понять власть, которая искусственно создала миф о вредительстве. Трудно поверить, что преданных граждан, патриотов пытали и потом просто убивали ни за что.
Потом документы суда. Протокол судебного заседания от 03 июня 1938 года, длящегося с 10.00 до 10.15 и заканчивающийся фразой:
«В последнем слове подсудимый просит суд дать ему возможность смыть позорное пятно с себя и своей семьи, и заверяет суд, что он докажет свою преданность Сов. власти своей кровью». И ничего более.
Он ничего не сказал на суде. Почему? А мог бы отказаться от своих ложных показаний, как делали некоторые, чтобы остаться честным. Или мог бы со всем согласиться и просить трудом искупить свою вину, чтобы его отправили в лагерь. И это тоже понятно - человек пытается выжить. А дедушка просил для себя расстрела. Что стоит за этой формулировкой?
В конце приговора суда написано «приговор приведен в исполнение 3/VI 38г.». Значит, расстрелян в этот же день.
Нам дали все сфотографировать. Когда мы вышли, я ощутила освобождение оттого, что мы ушли из этого учреждения, и одновременно тяжесть, от того, что я там увидела. Мы шли с сыном и молчали.
Мы понимали, что, скорее всего, его пытали, и он все подписал, как и большинство остальных его коллег, но почему не отказался на суде? Что он думал перед смертью?»
После войны, как уже было сказано, Рая вторично вышла замуж за Вячеслава Викторовича Рикмана (1896-1972), по происхождению дворянина. Фамилия Рикман шведская, но была в нем и польская кровь.
До революции Вячеслав был членом партии меньшевиков, на что указывал во всех анкетах. Он был репрессирован в середине 20-х годов, но в более поздний и страшный период, когда тучи однажды сгустились, избежал ареста, как считалось в семье, по ходатайству академика Бардина, с которым он работал.
Вячеслав был благородный и образованный человек. Он читал на нескольких языках, был хорошо знаком с философией (хотя специальность его была металлургия), постоянно слушал классическую музыку и имел какой-то удивительный ироничный дар переписываться с официальными инстанциями. Домой постоянно приходили ответы на его многочисленные письма, типа следующего: «Уважаемый тов. Рикман. Сделанное Вами замечание справедливо. Действительно, 8 апреля 1961 года в трансляционном концерте была допущена ошибка. Вместо 1-ой симфонии Малера, была объявлен пятая симфония. Тов. Допустившим ошибку поставлено на вид».
В войну он отважился отправить такого рода письмо Сталину, в котором критиковал перевод «Диалектики природы» Энгельса, позволяющий заключить, что Энгельс не разбирается в физике.
У Вячеслава и Рахели в 1946 году родился сын Евгений с синдромом Дауна. Родители не чаяли в нем души. Рахель с утра до вечера была занята прежде всего им, а Вячеслав много и охотно со своим Жешунечкой общался, причем всегда с изумлявшей меня способностью делать это «на равных», словно не допуская и мысли, что в когнитивных способностях его собеседника имеется какой-либо изъян.
В 1927 году у Давида и Раи родилась дочь Майя, которая в 1950 году вышла замуж за Алексея Никитина. Они родили в 1952 году меня, и в 1957 мою сестру Наталию.
Родословная Никитиных
Никита Гутарев (1830-1895), крестьянин, полжизни прожил при крепостничестве под Смоленском в деревне Гнездово. Тогда там было 4 двора. Впрочем, внук его - Василий Ильич утверждал, что Никита был в Гнездово человеком пришлым.
Когда жена Василия Ефросиния сетовала на то, что один из ее детей женился на еврейке, Василий добродушно ее утешал: «Да я сам еврей Фросинька. Дед мой в Гнездово невесть откуда взялся, да и был смугл. Наверняка был еврей».
У «еврея» Никиты было три сына и дочь. Один из его сыновей Илья Никитич (1860) свою фамилию Гутарев невзлюбил, и сменил ее фамилию Никитин.
Он родил от жены Ефросинии Трофимовны трех сыновей: Осипа, близнецов Григория и Василия и двух дочерей - Марию и Ольгу, ставшей знахаркой и передавшая свои мистические силы своей дочери Полине.
Василий и Григорий (1893 года рождения) учились в гимназии, причем пользуясь своим феноменальным сходством частенько сдавали друг за друга экзамены.
Через два года как братья закончили учебу началась Первая мировая война. Григорий выучившийся к тому моменту водить машину, стал штабным шофером и еще в военную пору женился на Ефросинии Осиповне Сибильковой от которой родил двух сыновей Александра (1918) и Николая (1920). Однако после того, не прожив и 30 лет, он умер от менингита.
Брат его Василий всю войну провел на передовой, поначалу в качестве рядового. Полк его неоднократно уничтожался, выжившие получали повышение. Революцию он встретил в чине штабс-капитана, был награжден двумя георгиевскими крестами. В гражданскую войну воевал на стороне красных в Сибири, а потом на Украине. Близко знал Блюхера.
Вернувшись домой, он женился на вдове своего брата-близнеца Ефросинии и в 1923 году родил от нее сына Алексея - моего отца.
В справке сельсовета села Гнездова о Василии сказано, что «до революции имел хозяйство кулацкое, имел свою мелочную торговлю, все виды с.х. машины, имели постоянных батраков, было по 6 лошадей, 10 коров, земли 40 га»
В конце 20-х, после того как началось раскулачивание, Василий зарыл где-то свои (царские) боевые награды и отправился с семьей на поселение в Сибирь, сначала во Владивосток, а потом в Бодайбо. В 1934 он был арестован и отправлен в лагерь, как бывший «кулак». Однако был освобожден через 3 года, как он сам считал, благодаря заступничеству Калинина.
Выйдя на пенсию, он с женой переехал в калужскую область, в Обнинск, а потом в Калининград (Кенингсберг), где и умер 28 июня 1978 года. Ефросиния Осиповна умерла там же 6 октября 1976 года.
С женой они жили душа в душу. Василий обращался к ней обыкновенно «Фросинькая, милая». Бабушка же, всегда всеми недовольная, мужа своего никогда ни в чем не упрекала. С утра до вечера она непрерывно ворчала, перечисляя бесчисленные недостатки своих невесток, доставалось и сыновьям, но муж ее находился вне критики.
Он и, впрямь, был хорош. На всю жизнь сохранилась в нем офицерская выправка и какая-то глубокая и подлинная удаль. Дистанция между нами совершенно отсутствовала. Закрытых тем не существовало и его рассказы об окопах, ранениях, играх с господами офицерами в «девятку» и, конечно же, о сталинских лагерях и золотых приисках поражали мое детское воображение.
Сохранялась в нем даже и некоторая детскость. Инженер и строитель, с помощью одной лебедки сумевший вернуть на (узкоколейное) железнодорожное полотно сошедший с рельсов состав, он в то же время заинтересованно следил за моими попытками смонтировать вечный двигатель.
По-детски радовался каламбурам. Особо часто приводил два. Школьный: «Нас рать кругом сказал Мамай и с раной убежал в Сарай», и лагерный: «Кому нара, кому низа»
Отец рассказывал о солдатах, которых «не брала пуля», так что другие солдаты, знавшие такую их особенность, во время атаки старались бежать за спиной этих избранцев судьбы. С годами я стал задумываться, а не относил ли себя отец (провоевавший 3 года без единого ранения) к этим удачливым солдатам?
Во 2-ю мировую войну из сотни ушедших на фронт русских солдат выживали трое. Все три сына Ефросинии, один из которых был даже штрафником, остались в живых.
Эту удачу (шанс, которой, как ни трудно посчитать, составлял 0,000027) Ефросиния Осиповна приписывала силе своей молитвы. В районе Обнинска действующей церкви не было, но выезжая куда-либо, бабушка не упускала возможность заглянуть в храм.
Однако Василий к религии оставался совершенно равнодушен. На всякую попытку обсуждения этого вопроса он отвечал мне: «Я сам себе Бог. Бог создал человека по образу и подобию, и я создал твоего отца по своему образу и подобию»
Любил повторять, по-видимому, глубоко прочувствованную собственную премудрость: «Деньги потерял - ничего не потерял, время потерял - многое потерял, жизненную энергию потерял - все потерял»
Как я помню, за обедом он ежедневно выпивал сто грамм водки, возможно употреблял и больше, но внешне это никак не проявлялось.
Под старость он перебрался в Калининград к племяннику Николаю, который всячески пытался «упорядочить» употребление дорожающего алкоголя.
«Эх, до чего же стало трудно жить русскому алкоголику!» - сетовал Василий Ильич.
Сын Василия - мой отец Алексей (1923) в 1941 году был призван c 1-го курса на офицерские курсы и в 1942 году попал на фронт. Участвовал в боях за освобождение Донбаса, правобережья Днепра (1943), воевал в Венгрии и Австрии (1945), получил награды за взятие Будапешта и Вены. Был командиром взвода по ремонту артстрелкового вооружения. Помимо медалей награжден орденом Красной звезды.
Человеком он был скромным и одаренным, имел сорок патентов, первые из которых получил еще на фронте.
Очень любил природу и все свое свободное время проводил в походах. В своей натуральности лесного человека, в своей способности ориентироваться и чувствовать природу он напоминал не столько туриста, сколько какого-то героя Фенимора Купера.
12 октября 1985 года на пустынном подмосковном шоссе его сбили красные «Жигули» съехавшие на встречную полосу дороги (водитель был мертвецки пьян) и фактически не приходя в сознание 10 ноября он скончался.