В МИРЕ ИСТИНЫ

Верность выбору

В недельно главе «Шофтим» мы читаем: «Не криви судом, не лицеприятствуй и не бери мзды, ибо мзда ослепляет глаза мудрых и извращает слова правых. Правды, правды ищи, дабы ты жив был и овладел землею, которую Господь, Бог твой, дает тебе. Не сади себе ашейрим и каких-либо кумирных дерев при жертвеннике Господа, Бога твоего, который ты сделаешь себе. И не ставь себе памятника (каменного сооружения для жертвоприношения), что ненавидит Господь, Бог твой». (16:19-21)

Итак, требование бескорыстного поиска истины соседствует с запретом идолослужения. Учитывая, что «не существует идолослужения, в котором бы не скрывалось искр святости» (Зохар), мы должны согласиться с тем, что такое соседство не случайно, что в вопросах веры человек легко может запутаться. Именно наличие в языческих культах элементов подлинного служения побуждали евреев древности обращаться к этим культам наряду с поклонением истинному Богу. Более того, еврейская традиция признает, что выяснить истину не просто порой даже в случае тех культов, которые сопряжены с явными преступлениями. Об этом учится из истории о царе Менаше: «И делал он то, что было злом в очах Господних, подобно мерзостям тех народов, которых прогнал Господь от сынов Израилевых… и поставил жертвенники Баалу, и сделал Ашэйру, как делал Ахав, царь Израильский; и. поклонялся он всему воинству небесному, и служил ему. И построил он жертвенники в доме Господнем, о котором Господь сказал: "В Йерушалаиме поставлю Я имя Мое". И построил он жертвенники всему воинству небесному в обоих дворах дома Господня; И провел сына своего через огонь, и гадал, и ворожил, и завел вызывающих мертвецов и чревовещателей; много сделал злого в очах Господа, чтобы прогневить (Его)». (21:2-6)

В трактате Сангедрин (90.а) говорится, что «все израильтяне имеют удел в мире грядущем… а те, что нет им удела в мире грядущем, это: отрицающие воскрешение, отрицающие, что Тора дана с небес и эпикоросы….Аба Шауль сказал: трем царям и четырем простолюдинам нет удела в мире грядущем. Три царя: Йеровам, Ахав и Менаше… Четыре простолюдина: Билам, Доэг, Ахитофель и Гехезия». Далее в Гемаре (102.б) развивается спор относительно царя Менаше, который явившись во сне раву Аши, засвидетельствовав себя глубоким знатоком Галахи, открыл ему, что если бы тот «был в его поколении, то побежал бы за ним (царем Менаше)»

Итак, Талмуд учит, что даже мудрецы, даже искренне ищущие люди способны самым роковым образом заблуждаться в казалось бы в самых очевидных вещах; не замечать разницу между словами Зохара «не существует идолослужения, в котором бы не скрывалось искр святости» и между противоположным им синкретиским присловием: «на вершине горы все тропы сходятся»... Причем из этой же Гемары можно понять, что Истина остается сокрыта не только в сем мире, но также и в мире грядущем!

В самом деле, согласно Гемаре, царь Менаше считает себя стоящим несравненно выше рава Аши и его учителя, а тем самым выглядит вполне согласным со своим земными выбором. Еще более явственно этот перенос в мир грядущий всего комплекса земных предрассудков обнаруживается в случае явления Билама Онкелосу (Гитин 57). Билам, сообщивший Онкелосу, что в грядущем мире Израиль занимает центральное место, в то же время отговаривал Онкелоса принять иудаизм. Что же касается императора Тита, душу которого Онкелос также вызвал для совета, то он не только отговаривал его принять иудаизм, но еще и утверждал, что самые почетные места в грядущем мире принадлежат тем, кто ненавидел и преследовал евреев. Нас не должно сбивать с толку это утверждение и Билама, и Тита о главенстве Израиля в будущем мире. В том, что евреи главенствуют везде, убеждены все антисемиты.

Верность души выработанным ею при жизни убеждениям подтверждается также внешними мистическими источниками. Так, шведский духовидец Иммануэль Сведенборг делает в этой связи следующее замечание: «Человек по смерти навеки пребывает таким, каков он есть по воле своей и по господствующей в нем любви. В этом я убедился также по множеству опытов: мне дано было беседовать с людьми, жившими за две тысячи лет, коих жизнь описывается в истории, и потому известна. Оказалось, что они еще и доныне сами на себя похожи и точно таковы, какими описаны, т.е. что они все те же по любви своей, из коей и по коей образовалась вся их жизнь» (480)

Рассказы тысяч людей, вернувшихся к жизни после того, как они испытали клиническую смерть, по-своему также подтверждают это положение: люди описывают приблизительно одни и те же явления Света, но в то же время всегда идентифицируют его совершенно по-разному, каждый в своих терминах и понятиях.

Единобожие или синкретизм

Итак, невольно возникает впечатление, что с переходом в иной мир, в так называемый «мир истины», мы к истине на самом деле ни на миллиметр не приближаемся. Со смертью тела душа, возможно, и получает существенно больше информации, но в мире смыслов она, похоже, ориентируется так же, как и в пору своей телесной командировки.

Осознать это обстоятельство нам мешает общая приверженность плюрализму, т.е. вера в то, что «не существует идолослужения, в котором бы не скрывалось искр святости». Если мы выстрадали право истины быть полисубъектной в этом мире, то неудивительно, если эта полисубъектность ярко расцветет в мире грядущем. Более того, эта полисубъектность (множественность корней человеческой души, далее разветвляющееся в множестве индивидуальностей) напрямую связана с той верой в личного Бога, которая пронизывает как древние источники, так и новейший религиозный опыт. Лев Шестов пишет: “Если Бог со мной - мне никого не нужно. Не нужно даже, чтобы люди признавали, что Бог со мной. Не нужно, чтобы Бог ополчался на тех, кто против меня. Не нужно, чтобы все были как я, чтобы были у меня средства вести за собой людей. Вести и объединять людей для человеческого дела может человек. Но к Богу приходит человек лишь тогда, когда Бог его позовет, когда Бог приведет его к Себе. Последняя истина рождается в величайшей тайне и одиночестве. Она не только не требует, она не допускает присутствия посторонних… Я хорошо понимаю, что отнимая у истины ее основную, считающуюся до сих пор неотъемлемой, прерогативу, ее право на высшую санкцию, на всеобщее признание - я дискредитирую ее в глазах людей. И я почти уверен в том, что для огромного большинства людей истина, потерявшая право на всеобщее признание, покажется королем без короны, солью, потерявшей свою соленость. И все-таки я не могу иначе думать и говорить… Как для влюбленного безразлично, видят ли все в его возлюбленной лучшую женщину, так и для того, кто ищет истины, общее признание теряет всякое значение”.

Однако у этого подхода имеются свои границы.. Мне действительно никого не нужно, если Бог со мною, но если Его со мной нет? Как я вообще воображу себе Истину, если Его со мною нет? С кем я вообще тогда, если не с Ним? Плюрализм не только не отрицает единой истины, но предполагает ее. Франкл пишет: «То, что мы даже на смертном одре не узнаем, не вела ли нас наша совесть – орган смысла – по ложному пути, означает так же и то, что одному человеку не знать, был ли прав другой, поступая по совести. Истина может быть лишь одна, однако никто не может похвастаться знанием, что этой истиной обладает именно он и никто другой». Но только ли до смертного одра сохраняется эта ситуация?

Художник Меллен-Томас Бенедикт, переживший в 80-х годах околосмертный опыт, приводит следующее любопытное свидетельство: “У меня состоялась беседа со Светом. Свет продолжал изменяться и принимал образы Иисуса, Будды, Кришны, мандалы, архетипов и символов. Я спросил Свет: “Что здесь происходит? Пожалуйста, Свет, разъясни. Я действительно хочу знать суть происходящего”. В действительности я не говорил, а общение шло телепатически. Свет отвечал, что информация, переданная мне, состояла в том, что наша вера формирует обратную связь, когда мы предстаем перед Светом. Если вы были буддистом, католиком или фундаменталистом, вы получаете информационный образ своей сути. У вас есть шанс взглянуть на это, исследовать, но большинство людей этого не делают. Я пришел к осознанию, что, то, как Свет проявлял себя, было матрицей нашего Высшего Я”.

Это свидетельство не может не озадачить. Одно дело, когда человек воспринимает некоего субъекта в терминах своей культуры, но совсем другое дело, когда некий субъект сознательно рядится в представителя разных культур. Неужели же та «одна истина», о которой говорит Франкл, такова, как ее постиг побывавший на грани смерти художник? Или просто встретившись с убежденным синкретистом, свет, по своему обыкновению, представился доступным ему образом (в данном случае в образе космического лицедея)? В любом случае это свидетельство подводит нас к той же дилемме: Либо истина за синкритизмом, либо она была открыта пророкам народа Израиля. Однако в любом случае она так же плотно сокрыта от людей в том мире, как и в этом. Истина одна, но она остается неведома не только на смертном одре, но и за порогом смерти. Хотя очень часто тот мир, куда попадают души после смерти, именуется «миром истины», по вере иудаизма единая всем истина должна открыться позднее - по воскресении из мертвых.

Автономная этика

В недельной главе «Шофтим» приводятся следующие слова: «Если непостижимо будет для тебя дело для разбора между кровью и кровью, между тяжбой и тяжбою, между язвой и язвою, по делам (вообще) спорным во вратах твоих, то встань и взойди на место, которое изберет Господь, Бог твой; И приди к священникам Левитам и к судье, который будет в те дни, и расспроси, и скажут они тебе судебное решение. И поступи по слову, какое они скажут тебе с того места, которое изберет Господь, и бережно исполняй все, как они укажут тебе. По закону, которому научат они тебя, и по суждению, которое они изрекут тебе, поступи; не уклоняйся от слова, которое они скажут тебе, ни вправо, ни влево» (Двар 17:8-11).

На этих словах Торы основывается авторитет всех последующих законоучителей Израиля: во-первых, интерпретация законов и их детальная разработка поручены именно мудрецам, а во-вторых, заповеди самой Торы («деорайта») не в большей мере оказываются обязательны к исполнению, чем постановления мудрецов («дерабанан»).

На протяжении веков задача еврея состояла в том, чтобы выполнить все предписания Торы, выполнить их в малейших деталях. Между тем в Новое время эта задача оказалась в известном противоречии с теми принципами, которые выработала секулярная, внетрадиционная культура. Кант писал: "Все понимали, что человек своим долгом связан с законом, но не догадывались, что он подчинен только своему собственному и тем не менее всеобщему законодательству, и что он обязан поступать, сообразуясь лишь со своей собственной волей, устанавливающей, однако, всеобщие законы согласно цели природы… Я буду называть это основоположение принципом автономии воли в противоположность каждому другому принципу, который я причисляю поэтому к гетерономии". Этические учения традиционных религий стали уступать по своей привлекательности и убедительности «автономной этике» кантианства, прозревшей религиозность во внутренней нравственной жизни («До тех пор пока практический разум имеет право направлять нас, мы будем считать поступки обязательными не потому, что они суть заповеди Бога, а будем считать их Божественными заповедями потому, что мы внутренне обязаны совершать их»).

Христианство по-разному отреагировало на этот вызов. Одни решительно ополчились на Канта, другие представили «автономную мораль» как критерий всякого истинного нравственного поиска и оправдывали свою религию тем, что она издавна как раз тому самому и учит. С одной стороны, сочинения Канта были надолго включены Католической церковью в индекс запрещенных книг, да и в православной России, пожалуй, ни один западный философ не вызывал такого устойчивой и яростной неприязни, как Кант. «Столь долго ожидаемый христианством Страшный суд наконец наступил! – иронизирует автор «Общего дела» Н.Федоров. – Явился неумолимый лжесудья в лице кенигсбергского профессора Канта». А самобытный мыслитель и православный священник Павел Флоренский писал: «Нет системы более уклончиво скользкой, более лицемерной и более лукавой, нежели философия Канта».

С другой стороны, те христиане, которым была близка концепция нравственной автономии, стали приспосабливать ее к своей религии. В значительной мере в этом преуспел протестантизм. Не миновали эти веяния также и иудаизм. Во всяком случае, в еврейском мире нашлось немало мыслителей, пытавшихся представить этику иудаизма как «автономную». Профессор Э.Э.Урбах в своей книге «Мудрецы талмуда» спорит с этими исследователями. Рассмотрев несколько высказываний еврейский мудрецов, представленных Лацарусом как образцы "автономной этики", он заключает: «Идею «автономной этики» в танахистских источниках можно обнаружить лишь путем толкований, искажающих их буквальный смысл и приписывающих их авторам вещи, которые те не намеревались сказать…. Другой исследователь, Феликс Перлес, уже не говорит обобщенно об идее автономной этики в иудаизме (как делает Лацарус). Следуя Г.Коэну, он признает теономную основу еврейской религии, однако ищет объяснение тем высказываниям Мишны и Талмуда, которые противоречат этому принципу, и предлагает решить вопрос, учитывая возможность эллинистического влияния там, где отражается мысль об автономной этике». Урбах приходит к выводу, что этика иудаизма полностью гетерономна, т.к. полностью основывается на внешних предписаниях.

Коперниканский переворот

Итак, искать следы учения об автономной этике в талмудической литературе - дело напрасное. Совсем не случайно сам Кант не видел ничего более далекого от своей системы, чем иудаизм. Между тем в кантианской философии имеется еще одно положение, - причем положение центральное, из которого учение об автономной этике вытекает, - и это положение, отнимающее у религии ее эксклюзивные и непререкаемые права на Истину.Кант совершил в метафизике, по его собственному выражению, коперниканский переворот, внеся фундаментальную поправку во все человеческие дискуссии: каждый человек, отстаивая свою истину, говорит не от лица Истины, а только от своего лица. Люди должны снизить тон, должны выражаться корректно. Должны понять, что они спорят по поводу своих мнений об Истине, а не о ней самой: «Кто истинной религией считает то, что является в моей религии заблуждением, ни в коем случае не должен быть предметом ненависти. – учит Кант - … Богословская ненависть – это ненависть, свойственная духовным лицам и существующая тогда, когда теолог дело своего собственного тщеславия превращает в дело бога и питает ненависть, основывающуюся на гордости, веря при этом в то, что поскольку он является проповедником бога, то можно претендовать и на то, чтобы быть представителем бога и что его, как посланника, бог наделил авторитетом, чтобы он от его имени правил людьми» (Лекции по этике 1780-1782).

Как мы видим, Кант требует от человека только одного: корректно относиться к собственным мнениям, сознавать, что его уверенность - как бы глубока она не была – условна, и не является Истиной как таковой. Никакой другой истины, кроме как данной им в их представлениях, люди не знают. Соответственно, они лишаются всякого права говорить от лица Истины.

Но ведь приведенные слова Торы по существу представляют собой совершенно то же самое, разве только формулируются они не человеком, … а самой Истиной! Действительно, сама Тора провозглашает, что она дана Израилю и человечеству не как-то сама по себе, а через суждение – пусть и весьма компетентных – но все же людей! Указывая на фундаментальное значение Устной Торы, Письменная Тора по существу предвосхищает "коперниканский переворот" кенигсбергского мыслителя!

Может быть, Тора и не единственный источник, который делит власть над смыслом со своим интерпретатором, но по крайней мере иудаизм построен именно на человеческой интерпретации божественного источника. «Гетерономность» иудаизма парадоксальным образом приводит себя к автономному человеческому суждению.

Яркий пример, выявляющий этот кантианский элемент в корнях иудаизма - известная агада о споре мудрецов и о месте Всевышнего в этом споре.

«Однажды возник большой спор между учеными по закону о "чистом" и "нечистом". Р. Элиэзер был одного мнения, прочие ученые другого. Каких доказательств ни приводил р. Элиэзер, ученые оставались при своем.

— Слушайте же! — воскликнул р. Элиэзер. — Если мнение мое верно, пусть вон то рожковое дерево подтвердит мою правоту!

В ту же минуту невидимою силой вырвало с корнем дерево и отбросило его на сто локтей.

Это, однако, не убедило его противников.

— Чудо с деревом не может служить доказательством, — заявили они.

— Если прав я, — сказал далее р. Элиэзер, — пусть ручей подтвердит это!

При этих словах вода в ручье потекла обратно.

— И ручей ничего не доказывает, — настаивали на своем ученые.

— Если прав я, пусть стены этого здания свидетельствуют о моей правоте!

Накренились стены, угрожая обрушиться, но прикрикнул на них р.Йегошуа: "Там, где ученые спор ведут, не вам вмешиваться!" И стены, из уважения к р. Йегошуа, не обрушились, но, из уважения к р. Элиэзеру, и не выпрямились, — так навсегда и остались в наклонном положении.

— Пусть наконец само небо подтвердит мою правоту! — воскликнул р. Элиэзер.

Раздался Бат-Коль:

— Зачем противитесь вы словам Элиэзера? "Закон всегда на его стороне".

Встал р. Йегошуа и говорит:

— Не в небесах Тора. Мы и Бат-Колю не подчинимся!

Встретился после этого р. Натан с Элией-пророком и спрашивает:

— Как отнеслись на небе к этому спору?

Отвечает Элия:

— Улыбкою озарились уста Всевышнего, и Господь говорил: "Победили Меня сыны мои, победили Меня!"

Мы вправе предположить, что как полтора века назад стали морально недопустимы дуэли, так, возможно, еще через полтора столетия станут неприемлемы войны. Ведь по своей сути дуэли ничем не отличаются от войн. Поединки - это войны, ведущиеся между индивидами, как войны – это поединки, которые ведутся между народами.

Разучиться воевать

В недельной главе «Шофтим» даются заповеди, связанные с ведением военных действий: «Когда ты выйдешь на войну против врага твоего и увидишь коней и колесницы, народ многочисленнее тебя, не бойся их, ибо с тобою Господь, Бог твой, выведший тебя из земли Египетской» (20.1-8).

В прошлом году в связи с этими словами я пытался разобраться в вопросе, почему люди так любят воевать, и каковы внутренние законы войны. Сегодня же мне бы хотелось поговорить о возможности отказа от этого соблазнительного средства прямого вмешательства в историю.

Обсуждение этого вопроса тем более осмысленно, что желание миллионов простых обывателей прекратить войны находит себе авторитетного союзника в лице еврейских пророков. Так, мы читаем у пророка Ишайи: «Из Циона выйдет Тора и из Иерусалима – слово Господне. И рассудит Он народы, и даст поучение многим народам; и перекуют они мечи свои на орала, и копья свои – на садовые ножницы; не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать» (2:4) «Не будут делать зла и не будут губить на всей Моей святой горе, ибо полна будет земля знанием Господа, как полно море водами». (11:9)

Учитывая, как давно прозвучали эти слова, следует даже удивиться тому, что идея практически установить всеобщий мир на протяжении веков не овладевала людьми.

Впервые она прозвучала лишь в конце XVII - начале XVIII веков. Один из квакерских лидеров Америки Вильям Пенн написал в 1693 году «Опыт о настоящем и будущем мире в Европе». Основная идея этого сочинения - создание всеобщего союза государств. В 1713-1717 годах Сен-Пьер пишет трехтомный «Проект вечного мира в Европе». Наконец, большую известность приобрел трактат Канта «К Вечному миру» (1795), в котором изыскиваются возможности установления взаимовыгодного мира между государствами.

Впрочем, впервые эта тема была затронута Кантом еще в 1784 году в работе «Идея всеобщей истории». По мнению философа, сама «природа» вынудит людей «выйти из не знающего законов состояния диких и вступить в союз народов, где каждое, даже самое маленькое государство могло бы ожидать своей безопасности и прав не от своих собственных сил.., а исключительно из такого великого союза народов... Какой бы фантастической ни казалась эта идея и как бы ни высмеивались ратовавшие за нее аббат Сен-Пьер и Руссо (может быть, потому что они верили в слишком близкое ее осуществление), - это, однако, неизбежный выход из бедственного положения».

Эта вера, подкрепленная приведенными словами пророка, имеет основание для своей реализации в истории. Многие гуманитарные требования века Просвещения давно воплотились в жизнь: например, полностью были упразднены жестокие формы казни, женщины приобрели равноправие, прекратились дуэли.

Другие идеи той эпохи, в том числе высказанные Кантом в том же трактате «К вечному миру», реализовались в наш век. В первую очередь это касается «Всеобщей декларации прав человека», необходимость которой Кант выразил в следующих словах: «Когда открывали Америку, негритянские страны, острова пряностей,... то эти страны рассматривались как никому не принадлежащие: местные жители не ставились ни во что... острова сахарного тростника – это средоточие самого жестокого и изощренного рабства... Из этого видно, что идея права всемирного гражданства есть не фантастическое и нелепое представление о праве, но необходимое дополнение неписаного кодекса как государственного, так и международного права к публичному праву человека вообще, и таким образом, к вечному миру».

Тень Макиавели

Итак, то, что представляется утопией сегодня, вполне может воплотиться в жизнь завтра. Действительно, мы вправе предположить, что как полтора века назад стали морально недопустимы дуэли, так, возможно, еще через полтора столетия станут неприемлемы войны. Ведь по своей сути дуэли ничем не отличаются от войн. Поединки - это войны, ведущиеся между индивидами, как войны – это поединки, которые ведутся между народами. И если из подлунного мира полностью исчезло одно, то почему бы не исчезнуть также и другому?

Между тем в этом уподоблении имеется одна особенность, заслуживающая отдельного обсуждения, а именно тот факт, что в отношении поведения индивидуального и общенационального издавна установился двойной стандарт. Если в обыденной индивидуальной жизни между людьми принято поддерживать отношения доверия и вести себя порядочно, то в политике действуют исходя прежде всего из национальных интересов.

В сфере политики государственные мужи ведут себя в сущности так же, как ведут себя в индивидуальной жизни только воры в законе.

И если для достижения той или иной цели политиком не используются все средства, то прежде всего по той причине, что средства эти представляются ему неэффективными или политически рискованными. Этические соображения - это последний довод, к которому обращается профессиональный политик.

Например, в современной Европе в процентном отношении довольно мало людей, занимающихся осквернением еврейских кладбищ и даже только сочувствующих этому занятию. Европейцев, которые бы искренне желали смерти своим еврейским соседям, не так много. Но в то же время в мире не существует страны, которая не проводила бы жесткую антиизраильскую политику, направленную на уничтожение еврейского государства. Даже все так называемые «дружественные» Израилю страны требуют от него отступить со всех стратегических территорий, занятых ЦАХАЛом в 1967 году. Иными словами, они настаивают на том, чтобы Израиль отступил к границам, которые он в принципе не может защитить (как известно, успех «Шестидневной войны» был возможен исключительно благодаря тому, что Израиль нанес предупредительный удар). Большинство отдельных людей против того, чтобы уничтожить соседствующих с ними евреев, но народы упорно добиваются того, чтобы государство Израиль было стерто с лица земли.

Если бы государства и политики открыто говорили друг с другом, то они бы изъяснялись на уголовном жаргоне. Между тем они выбирают для себя другой, не воровской, а по преимуществу джентльменский код поведения.

В трактате «К вечному миру» Кант пишет: «Удивительно, что при всей порочности человеческой природы, которая неприкрыто проявляется в свободных отношениях государств, слово «право» все же не изгнано еще полностью из военной политики, и что ни одно государство еще не решилось предложить это публично... Почитание, которое (на словах по крайней мере) проявляет каждое государство к понятию права, доказывает, что в человеке имеются еще значительные, хотя временами и дремлющие моральные задатки того, чтобы совладать со временем со злым принципом в себе и чтобы ждать того же и от других. Ведь иначе государства, намеревающиеся воевать друг с другом, никогда не произносили бы слова «право» или произносили только для того, чтобы осмеять его, как это сделал один галлитский князь, определивший его так: Право есть преимущество, которым природа наделила сильного над слабым для того, чтобы слабый ему повиновался».

Итак, в условиях, при которых политики постоянно вынуждены прибегать к нравственно-правовой риторике, ситуация может измениться к лучшему.

Однако важно понимать, что в настоящий момент такой переход представляется не только невозможным, но и чрезвычайно опасным. Дело в том, что эмпирический исламский мир в своей основе не приемлет идею «вечного мира», так как в его основе лежит прямо противоположная идея – идея джихада, идея перманетной «исламской революции».

Вот как характеризует воинственность арабов профессор Страсбургского университета Мухаммед Ибн-Куади: «Арабы на всем протяжении своей истории выбирали себе союзников не по ценностям, а по обстоятельствам - поэтому не удивительно, что в большинстве случаев они оказывались на стороне сил зла. В ХХ веке это свойство арабской политики привело к тому, что сначала арабы выступили союзниками нацистского Рейха, а затем коммунистических режимов. Проблема не в беспринципности и не в злой судьбе, а в том, что Джихад действительно является центральным моментом в учении Мухаммеда. На протяжении 14 веков лучшие умы мусульман пытались изменить отношение к террору и убийству, но самые остроумные теологические построения не могут закрыть дорогу буквальному пониманию Корана и Хадисов. В этом плане, к сожалению, именно Усама бин Ладен, мулла Омар и другие подобные им являются "хорошими правоверными"».

Другими словами, если человечество уклонится от войны с исламским миром, то ислам овладеет им, и вопрос о прекращении войн будет снят с повестки дня навсегда. Однако если такая война все же состоится и хребет мирового джихада будет переломлен, то в мире вполне может установиться новая атмосфера, в которой войны станут также немыслимы, как сегодня немыслимы дуэли, и как сказано пророком: люди больше не будут учиться воевать.

Влияние звезд

В главе «Шофтим» дается грозное предостережение против служения иным богам, прежде всего небесным телам: «Если найдется в среде твоей в каком-либо из врат твоих, которые Господь, Бог твой, дает тебе, мужчина или женщина, кто сделает зло пред очами Господа, Бога твоего, преступив завет Его. И пойдет, и станет служить божествам иным, и поклонится им или солнцу, или луне, или всему воинству небесному, чего Я не повелел; И тебе сообщено будет, и ты услышишь, и расследуешь хорошо, и если это точно правда, совершена мерзость эта в Израиле, То выведи мужчину того или женщину ту, которые сделали зло это, к воротам твоим, мужчину ли или женщину, и побей их камнями, чтобы умерли они» (17.2-5).

Ранее в книге Дварим говорилось: «А то взглянешь ты на небо и увидишь солнце и луну и звезды, все воинство небесное, и прельстишься, и будешь поклоняться им, и будешь служить им, которыми наделил Господь, Бог твой, все народы под небом. А вас взял Господь и вывел вас из горнила железного, из Египта, дабы вы были народом Его удела, как в этот день» (4.19-20)

Галаха однозначно запрещает еврею не только поклоняться звездам и созвездиям, но и обращаться к гороскопам. «Нет судьбы (буквально «созвездия») у Израиля» - говорится в этой связи в Гемаре.

Однако если власть идолов подвергается иудаизмом сомнению, то влияние звезд на человеческую жизнь признается вполне реальным. Просто считается, что еврей должен игнорировать эти влияния и решать свою судьбу на «высшем уровне».

Во влияние звезд верят и многие никак не связанные с какой-либо религией люди. По меньшей мере многие находят, что между человеческим характером и судьбой с одной стороны и расположением небесных тел с другой имеется определенная «корреляция». Между тем, похоже, что корреляцию эту отмечают только те, кто уже в нее как-то исходно поверили.

Здесь действительно имеет место тонкий психологический момент, в соответствии с которым гороскопам не очень подчиняются не только евреи, но и атеисты. Возможно, светила действуют вполне «объективно», но наличие субъективной веры в их силу так же следует признать необходимым условием для включения механизма влияния.

Впрочем, даже если мы упорно будем отрицать возможность «мгновенного» влияния звезд на человеческую жизнь, свет от которых идет до земли в течение тысяч лет, то мы по меньшей мере должны признать существование ряда странных феноменов, объяснить которых проще влиянием каких-то мистических сил, чем как бы то ни было еще.

Так, все мы не раз были свидетелями странных сбивающих с толку совпадений. Только один пример. Жиль Перро, один из первых исследователей истории «Красной капеллы» (советской разведывательной сети в нацистской Германии) приводит поразительное свидетельство руководителя бельгийской сети абвера Франца Фортнера, на протяжение долгого времени охотившегося за советским резидентом Леопольдом Треппером и наконец, арестовавшего его. Оказалось, что Фортнер и Треппер уже знали друг друга в лицо, так как фирмы, под «крышей» которых они занимались своей деятельностью, размещались на одной лестничной клетке! Фортнер буквально сказал Перро следующее: «Я снял помещение под экспортно-импортную контору на имя Рьепера в торговом доме 192 на улице Руайяль. Их бюро было расположено на той же лестничной клетке, что и моя контора, в смежном помещении, разделенном такой тонкой перегородкой, что мы слышали друг друга, находясь в соседних комнатах… Действительно, фантастическая история! Если бы такое прочитали в романе, сказали бы, что автор напридумывал слишком много».

Что же касается различных встреч с людьми, то в этой сфере даже самый завзятый скептик прибегает нередко к слову «судьба». Помнится, когда я в юности впервые прочитал «Доктора Живаго», то очень скептически отнесся к тому, что герои этого романа постоянно случайно сталкиваются между собой на необъятных просторах революционной Росси. Однако когда я перечитал роман лет через десять, то нашел описание этих встреч в высшей степени реалистичным – у меня появился собственный жизненный опыт.

Наконец, многие люди признают существование так называемых «удачных» и «неудачных» дней. Почти всякий человек отмечал, что бывают дни, в которые все идет гладко, и дни, в которые все разваливается. Иногда люди подмечают, что для них благоприятствуют одни числа и неблагоприятствуют другие.

Что стоит за этими «случайными» явлениями, подводящими людей к убеждению, что «судьба» и влияние небесных тел – это реальность? Что стоит, наконец, за верой Израиля, с одной стороны признающей эти влияния, а с другой отвергающей их и превозносящейся над ними?

Физиология мирового духа

В романе Пелевина «Диалектика Переходного Периода из Ниоткуда в Никуда»» довольно детально анатомируется вера в «судьбу» и роковые числа. Герой поверил в число 34 и стал поклоняться ему. Он выискивал признаки этого числа повсюду, и делал на него ставку. Например, вилка считалась у него счастливым предметом, состоящим из трех пробелов и четырех зубцов. Благодаря своей вере из неудачника он прекратился в удачливого предпринимателя. Одновременно плохим для него оказалось число 43, так что когда герой осознал, что вилка соответствует на самом деле не числу 34, а числу 43, то еда с помощью этого прибора стала приводить к пищевым расстройствам, и он вынужден был перейти на китайские палочки.

Согласно Пелевину, действительные магические силы как бы инициируются и направляются «верой» в них. Что бы человек не избрал в качестве своего бога, этот бог станет ему помогать. Убедительно (со ссылкой на китайскую нумерологию) доказывая оправданность данной веры, Пелевин на самом деле доказывает бессмысленность любой веры, в том числе даже и бессмысленность собственной веры в то, что никакой веры нет.

Мне остается лишь рассказать, что прочитав эту повесть, моя жена почувствовала потребность как-то очиститься от пелевинского магического числа 34, и открыла наугад ТАНАХ. Он открылся на следующих словах: «Вопросил я Господа, и Он ответил мне и от всех ужасов моих спас меня. Смотрели они на Него и просветлели; не устыдятся лица их. Вот страдалец воззвал, и Господь услышал, и от всех бедствий его спас его. Стоит станом ангел Господень вокруг боящихся Его и спасает их. Вкусите и увидите, как добр Господь. Счастлив человек, полагающийся на Него. Бойтесь Господа, святые Его, ибо нет нужды у боящихся Его. Львы бедны и голодны, а ищущие Господа не испытывают недостатка ни в каком благе…» Лишь потом жена моя случайно обратила внимание на то, что это был псалом под номером… 34.

Звезды и числа играют людьми, смеются над ними, но тот, кто не поддается их влияниям и обращается ко Всевышнему, включается в совершенно другую игру: он участвует в смехе Всевышнего над «всесильными» звездами и их почитателями.

Сами же эти почитатели, т.е. люди, которые отдаются стихии звезд и чисел, оказываются игрушкой в их руках, все они в каком-то смысле превращаются в «джентльменов удачи», в пустых игроков и функционеров, проходящих мимо жизни.

Здесь, впрочем, невозможно не отметить, что игры светил, возносящие одних и ниспровергающие других, очень напоминают игры мирового духа в описании Шеллинга и Гегеля. Напоминают до такой степени, что астрологию невольно хочется назвать физиологией мирового духа.

Согласно Шеллингу, Универсум имеет три глобальные сферы, и это — «телесная протяженность», «мировая душа» и «мировой дух». Первую сферу Шеллинг именовал «Универсум как природа», вторую «Универсум как история», а сфера собственно мирового духа была связана с искусством, философией и наукой. Так что, возможно, даже в терминах самой «философии откровения» можно показать, что для реализации своих планов мировой дух использует рулетку небосвода.

Однако, когда верховная власть Всевышнего признается, то Его промысел начинает загадочно сплетаться с играми мирового духа, с его иронией и его проделками. Смех Всевышнего и смех Воланда в некоторых ситуациях могут сливаться.

Как учит Талмуд (Таанит 11.а), Всевышний судит праведников (за их малочисленные прегрешения) в этом мире и награждает в грядущем. С грешниками же Он поступает противоположным образом: Он вознаграждает их в этом мире (за их немногие добрые дела) и взыскивает в мире грядущем.

Со своей стороны «мировой дух» нравственно нейтрален, он действует не по «этическим», а по каким-то своим «эстетическим» соображениям. В результате «мировой дух» насмехается над посредственностями, а даровитых людей – и злодеев и праведников - привечает.

Таким образом мы видим, что Всевышний и мировой дух действуют как бы параллельно, или другими словами, каждое событие (всемирной истории и отдельной человеческой жизни) имеет два измерения: в одной плоскости – это нравственно безразличная игра мирового духа («судьба», гороскопы и т.д.), в другой – насквозь этический Благой Промысел Создателя.

Небесный арбитраж

В недельной главе «Шофтим» даются заповеди, связанные с ведением военных действий. «Когда ты выйдешь на войну против врага твоего и увидишь коней и колесницы, народ многочисленнее тебя, не бойся их, ибо с тобою Господь, Бог твой, выведший тебя из земли Египетской. И да будет, когда приступите к войне, то пусть подойдет священник и говорит народу, И скажет им: "слушай, Исраэль! вы приступаете ныне к сражению с врагами вашими; да не ослабеет сердце ваше, не бойтесь, не трепещите пред ними и не ужасайтесь их, Ибо Господь, Бог ваш, идет с вами, чтобы воевать за вас с врагами вашими, спасти вас". Надсмотрщики же пусть объявят народу так: "тот, кто построил новый дом и не обновил его, пусть идет и возвратится в дом свой, чтобы не умер он на войне и другой не обновил его; И тот, кто насадил виноградник и не почал его, пусть идет и возвратится в дом свой, чтобы не умер он на войне и другой не почал его. И тот, кто обручился с женщиною и не взял ее, пусть идет и возвратится в дом свой, чтобы не умер он на войне и кто-нибудь другой не взял ее". И пусть еще говорят надсмотрщики с народом, и скажут: "тот, кто боязлив и робок сердцем, пусть идет и возвратится в дом свой, дабы он не сделал робкими сердца братьев его, как его сердце» (20.1-8).

Разумеется, эти законы, как и законы, упорядочивающие другие сомнительные явления (мясоедение, многоженство, рабство и, по мнению некоторых, царское правление) не предполагают, что войны сами по себе хороши и что их следует вести уже хотя бы для того, чтобы иметь возможность совершить одну из 613 заповедей Торы, выполнимую только в военной ситтуации.

Война - это зло. Лев Толстой пишет в «Войне и мире»: «12 июня силы Западной Европы перешли границы России, и началась война, то есть совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие. Миллионы людей совершали друг против друга такое бесчисленное количество злодеяний, обманов, измен, воровства, подделок и выпуска фальшивых ассигнаций, грабежей, поджогов и убийств, которого в целые века не соберет летопись всех судов мира, и на которые в этот период времени люди, совершавшие их, не смотрели как на преступления».

Кант в книге "О вечном мире" писал: «Преимущества мира перед войной кажутся очевидными. Война несла и несет людям столько зла, что только сумасшедщий способен найти слова в ее защиту. Между тем войны велись непрестанно, и никогда официально никем не осуждались».

Почему, в самом деле, склонность человечества к войне столь велика, что им никогда не предпренималась попытка запретить войны?

Почему цивилизованное человечество непримиримо относится к многоженству, почему оно запрещает рабство, свергает царскую власть как антинародную и нелегитимную, но война даже после того, к чему она привела в ХХ-ом веке, остается относительно респектабельным предприятием? Более того, международные конвенции последних десятилетий, определяющие так называемые «военные преступления», по существу вводят в ранг дозволенных сами «военные действия».

Итак, почему народы любят воевать? Почему индивидуальное убийство повсеместно порицается, а война остается легитимным явлением и в глазах правителей, и в глазах народов? За что мы так любим войны?

Мне думается, что война привлекает людей тем, что она является последним уровнем выявления «Божьего суда», служит последней возможностью непосредственного вмешательства в Историю. В войне все законы, все нормы сметаются и история обнажается, выходит на поверхность как золотоносная жила. Напасть на нее – значит завладеть всем духовным состоянием. Война – это прямое обращение к Промыслу, это прямая апелляция в Богу. «Тот, кто творит мир в высотах Своих», зовется также Господом Воинств (Цеваот). Разумеется, далеко не во всякой сваре Он непосредственно участвует, скорее всего, Он поручает надзирать за сражениями своим Ангелам. И все же не существует военной победы, которая была бы достигнута без Его верховной санкции.

Итак, война - это апелляция к Божьему суду, апелляция, которую как правило подают с глубокой верой в правоту своего дела.

Секрет победы

Но таким образом проблема войны непосредственно связана с боевым духом, о котором как раз так много говорится в Торе, и которому в значительной мере посвящен приведенный фрагмент: «Когда ты выйдешь на войну против врага твоего и увидишь коней и колесницы, народ многочисленнее тебя, не бойся их, ибо с тобою Господь Бог твой, выведший тебя из земли Египетской» (20.1). Аналогичные высказывания мы встречаем и в других местах. Например, в недельной главе "Экев": «Если скажешь в сердце своем: многочисленнее меня народы эти: как же могу я изгнать их?». Не бойся их, твердо помни, что сделал Господь Бог твой с Паро и всем Египтом. Те великие испытания, которые видели глаза твои, и знамения, и чудеса, и руку крепкую и мышцу простертую, которыми вывел тебя Господь Бог твой. Так же сделает Господь Бог твой со всеми народами, которых ты боишься» (7.17-24).

Между тем сознание важности боевого духа известно не только Торе. У всех народов имеется ясное представление, что как и браки, военные победы совершаются на небесах. Рене Жирар пишет в своей книге «Насилие и священное»: «У Гомера есть несколько терминов, поразительным образом обнажающих соотношение насилия, желания и божества. Самым характерным, наверно, с выбранной нами точки зрения, является существительное kydos, смысл которого описывается в категориях почти божественного престижа, мистического избранничества, связанного с военной победой. Kydos – эта ставка в сражениях, и особенно в поединках, между греками и троянцами... kydos – это чары насилия. Всюду, где появляется, оно соблазняет и путает людей, оно всегда является не просто орудием, но эпифанией. Стоит ему появиться, как образуется единодушие – вокруг него или против него, что в конечном счете одно и то же. Оно приводит к неравновесию, оно склоняет судьбу на ту или иную сторону. Малейший успех насилия растет как снежный ком, делается неодолимым. У тех, кто обладает kydos, силы удесятеряются, у тех, кто его лишен, руки связаны и парализованы. А обладает kydos всегда тот, кто только что нанес более сильный удар, победитель данной минуты, тот, кто внушает другим, а может, полагает и сам, что окончательно восторжествовало именно его насилие. Противникам победителя нужно приложить чрезвычайные усилия, чтобы уйти из-под этих чар и вернуть kydos себе... В современном мире у нас нет такого слова, но есть сама вещь – всякий наблюдал духовное воздействие торжествующего насилия: в эротизме, во всевозможных конфликтах, в спорте, в азартных играх. Божество у греков – не что иное, как это воздействие насилия, возведенное в абсолют... Быть богом – значит постоянно обладать kydosом, оставаться его непререкаемым господином, что никогда не бывает с людьми».

Это определение «kydosа», сделанное Жераром, неожиданно высвечивает глубинные смыслы еврейской религии. Для нас понятнее становится имя Всевышнего – Господь Воинств (Цеваот). Поскольку Бог Израиля истинный Бог, Он принимает вызов, брошенный языческими богами, и постоянно обладает kydosом. Однако Его kydos имеет и иное измерение, Его kydos многогранен и неоднозначен. Ведь Богу Израиля присуще и радикально иное отношение, Ему присуще выделение духовной силы, проявляющейся в слабости. Как сказано: "Бог – всеведущий Господь, и дела у Него взвешены. Луки героев ломаются, а слабые препоясываются силою. Сытые за хлеб нанимаются, а голодные перестали (голодать); даже бесплодная может родить семерых, а многочадная изнемогает. Господь умерщвляет и оживляет, низводит в преисподнюю и поднимает. Господь делает нищим и обогащает, унижает и возвышает. Подъемлет из праха бедного, из грязи возвышает нищего, чтобы посадить с вельможами; и престолом славы наделяет их, ибо у Господа устои земли, и Он утвердил на них вселенную. Стопы благочестивых Своих охраняет Он, а нечестивые во тьме погибнут, ибо не силою крепок человек" (1 Шмуэль 2.4-10).

Итак, Бог Израиля крепок не силою, а чем-то большим чем сила. Порой Он как раз сдерживает Свою силу, как говорится об этом в Талмуде: «Моше сказал: Бог великий, сильный и страшный... Пришел Даниил и сказал: Чужеземцы поработили Его сынов, где же Его сила? Мудрецы Великого собрания пришли и сказали: Именно в том Его сила, что Он преодолевает Свой гнев и терпит злодеев» (Йома 69.б). Именно поэтому истинный и последний kydos принадлежит Богу Израиля. Но именно поэтому же победы и поражения Израиля всегда неоднозначны. Как сказал поэт:

Другие по живому следу

Пройдут твой путь за пядью пядь

Но пораженья от победы

Сам ты не должен отличать.

В связи с темой "kydos" невозможно обойти стороной вопрос, поднятый в ходе последней войны в Ливане, а именно вопрос сопряжения боевого духа с политической волей. Бесспорно, что боевой дух ЦАХАЛа в эту войну был очень высок, а народ был готов мириться с потерями, однако политическое руководство с одной стороны исходно не поставило ясных целей войны, а с другой избрало "компромиссный" вариант ограниченного использования наземных сил, который дополнительно замутнял боевую задачу, обессмысливал потери и тем самым деморализовывал ЦАХАЛ. Не существует солдат, которые бы горели желанием участвовать в операциях, заведомо не способных привести к победе, но лишь к номинальному ослаблению противника и временному "прекращению огня", то есть к перекладыванию решения острейшей стратегической проблемы на завтра.

Оставляя в стороне вопрос несостоятельности верховного командования (о которой в один голос поведали возвратившиеся из Ливана резервисты), необходимо все же отметить, что главнокомандующий, специально назначенный для того чтобы сравнять с лицом земли более двадцати еврейских поселений, едва ли мог быть пригоден для командования боевыми действиями с хорошо обученным и прекрасно вооруженным врагом. Тот, кто "блестяще" в считанные дни справился с ликвидацией Гуш-Катифа, по-видимому, не случайно на протяжении месяца оставался "захваченным врасплох" врагом, долгие годы безнаказанно вооружавшимся у нас под носом.

Авторитет судьи

В недельной главе «Шофтим» приводятся слова, которые считаются основанием для принятия Торы в той трактовке, которую дают ей мудрецы своего поколения: «Если непостижимо будет для тебя дело для разбора между кровью и кровью, между тяжбой и тяжбой, между язвой и язвой, по делам вообще спорным во вратах твоих, то встань и взойди на место, которое изберет Господь Бог твой. И приди к священникам Левитам и к судье, который будет в те дни, и расспроси, и скажут они тебе судебное решение» (17.8-9)

Раши в этой связи замечает: «даже если (мудрецы) скажут тебе, что правое - это левое и наоборот, - нет у тебя другого авторитета, чем «священник твоих времен».

Это пояснение великого комментатора может у многих вызвать неприязнь и даже сомнение в духовной подлинности религиозного опыта. Вот и основатель ордена иезуитов Игнатий Лойола говорил: «Чтобы продолжать делать все с уверенностью, нам необходимо всегда придерживаться мысли, что если иерархия Церкви назовет белое черным, то оно черное, даже если оно кажется нам белым».

Что значат эти высказывания? Неужели в последнем своем пределе религия - это духовное рабство, а те кто не идут в него, просто недостаточно «верующие»? Как в самом деле соотносятся такого рода поучения с человеческой совестью, которая вроде бы тоже ценится религией?

Прежде всего следует отметить, что при всей внешней схожести высказываний Раши и Игнатия Лойолы они восходят к двум различным контекстам. Если высказывание Лойолы – это действительно образец сомнительной идеологизации, которую, по меньшей мере в наш век – не одобрит даже и никакая церковная иерархия, то Раши скорее всего говорит о юридическом авторитете, которому сродни судебные постановления. Суд может ошибаться, но пока дело не пересмотрено, его решение остается в силе. Иными словами, у Раши речь идет, по всей видимости, не о внутреннем убеждении, а об общей лояльности Закону.

Что же касается сферы «неформальной» религиозности, то здесь сама Тора призывает проявлять критичность и перепроверять подлинность откровения. Действительно, иудаизм вовсе не считает, что доверять нужно слепо, особенно в сфере откровения. Так, в том же недельном чтении «Шофтим» мы читаем: «Будь непорочен пред Господом Богом твоим. Ибо народы эти, которых ты изгоняешь, волхвов и кудесников слушают они; а тебе не то дал Господь Бог твой. Пророка из среды твоей, из братьев твоих, подобного мне, поставит тебе Господь Бог твой – Его слушайтесь... Пророка поставлю Я им из среды братьев их, такого как ты, и вложу слова Мои в уста его, и будет он говорить им все, что Я повелю ему. И будет человек, который не послушает слов Моих, которые тот говорить будет именем Моим, с того взыщу Я. Но пророк, который дерзнет говорить Моим именем то, чего Я не повелел ему говорить, и который будет говорить именем богов иных, умереть должен такой пророк. И если скажешь в сердце своем: «как же узнаем мы слово, которое не говорил Господь?». То, что скажет пророк именем Господа, но слово то не сбудется и не настанет, то это такое слово, которого не говорил Господь; с дерзостью говорил его пророк – не бойся его» (23.13-22)

Итак, в целом иудаизм прекрасно отдает себе отчет в том, что посредник, стоящий между человеком и Богом, может узурпировать Его полномочия, а потому следует проверять подлинность пророка, и уж тем более подлинность «цадика», «старца», и вообще любого «харизмата», вокруг личности которого начинает складываться религиозный культ.

Нельзя отрицать, что среди иудеев, как и среди представителей других религий, периодически возникают кликушеские сообщества, однако в основе своей иудаизм все же чужд такой религиозности. Послушание раввину не имеет ничего общего с послушанием «харизмату», ибо это послушание судье, в компетентности которого мы не сомневаемся.

Однако помимо сомнений, связанных с духовным авторитетом, иудаизм признает также и особо рода духовную работу, которая ведется «между строк закона» и однозначно подразумевает совесть.

Полномочия совести

Однако прежде чем коснуться тех проблем, которые возникают в иудаизме в связи с совестью, обратимся к тому контексту, в котором были произнесены приведенные выше слова Игнатия Лойолы. Рассмотрим, как относится к вопросу совести христианство, исходно объявившее себя религией, обитающей по преимуществу «между строк закона».

В своей основе евангельская проповедь представляет собой призыв к покаянию, а потому не удивительно, что христианство издревле апеллирует к совести и видит в ней духовную действительность первостепенного значения. Преподобный Дорофей (5-6 век) в следующих словах пишет об этой основе человеческой личности: «Когда Бог сотворил человека, то Он всеял в него нечто Божественное, как бы некоторый помысел, имеющий в себе, подобно искре, и свет, и теплоту: помысел, который просвещает ум и показывает ему, что доброе, и что злое: сие называется совестью, а она есть естественный закон. Это те кладези, которые, как толкуют Святые Отцы, искапывал Исаак, а филистимляне засыпали. Последуя сему закону, т.е. совести, патриархи и все святые, прежде написанного закона, угодили Богу».

Однако прошли века, и эта идея фундаментального значения совести выплеснулась из церковных стен и усвоилась как духовная основа секулярного человеческого бытия. Вот что говорит Кант о «приговорах той удивительной способности в нас, которую мы называем совестью»: «Человек может хитрить сколько ему угодно, чтобы свое нарушающее закон поведение, о котором он вспоминает, представить себе как неумышленную оплошность, просто как неосторожность, которой никогда нельзя избежать полностью... чтобы признать себя в данном случае невиновным; и все же он видит, что адвокат, который говорит в его пользу, никак не может заставить замолчать в нем обвинителя».

Слова эти по духу своему мало чем отличаются от слов преподобного Дорофея, но при этом они совершенно индифферентны к какой-либо религиозности. Более того, в Новое Время религия стала выглядеть препятствием для чистой совести. С того момента, как духовная работа вышла из церковных стен, сами эти стены стали выглядеть темницей, в которой совесть удушается и истребляется, наглядным подтверждением чему может служить приведенное изречение Лойолы.

Между тем за пределами этих стен стала формироваться новая духовная действительность. Так, уже Кант видел в секулярной совести основу некой внетрадиционной религиозности: «Дело совести есть дело человека, которое он ведет против самого себя, разум человека вынуждает его вести это дело как бы по повелению некоего другого лица».

О том, кто является этим другим лицом, уже без обиняков скажет Виктор Франкл: «Инстанция, перед которой мы несем ответственность – это совесть. Если диалог с моей совестью – это настоящий диалог, то есть не просто разговор с самим собой, то встает вопрос, является ли совесть все-таки последней или же лишь предпоследней инстанцией. Последнее «перед чем» оказывается возможным выяснить путем более пристального и подробного феноменологического анализа, и «нечто» превращается в «некто» - инстанцию, имеющую облик личности. Более это своеобразная сверхличность. Мы должны стать последними, кто не решался назвать эту инстанцию, эту сверхличность тем именем, которое ей дало человечество: Бог».

Итак, современный светский мир, столь часто – и по заслугам – обличаемый религией в бездуховности и потребительстве, вместе с тем обладает собственной независимой духовностью, достоверность которой столь очевидна, что перед ее лицом той же самой традиционной религии постоянно приходится оправдываться.

Если в средние века люди знали о совести, то Новое время они получили представление также и о «свободе совести», т.е. представление о том, что совесть вовсе не обязана приходить к тем же самым выводам, которые ей предлагают сделать традиционные учения. И в этом вопросе для всех религий начались трудные времена.

Поначалу католическая церковь резко воспротивилась «свободе совести», провозгласив ее в «Силлабусе» (1864) «безумием». Однако век спустя Второй Ватиканский собор (1965) признал свободу совести непререкаемой духовной действительностью. В целом можно сказать, что западноевропейские христиане достойно справились с духовным вызовом секулярной цивилизации.

Иудаизм, исходно не требующий того, чтобы все человечество подчинило себя игу заповедей, легко принял идеи плюрализма в том, что касается «внешних отношений». Однако во «внутренних делах» проблема сохранилась и требует своего осмысления.

С одной стороны совесть признается традицией безусловной ценностью. Но с другой стороны, если вы спросите среднестатистического раввина, что делать, если ваша совесть противится галахическому постановлению, он либо посоветует слушаться галахи, а не совести, либо – что более вероятно - скажет, что так вообще не бывает. Не бывает, чтобы галаха потребовала от человека чего-то, что было бы противно его человеческой совести.

Эти ответы не учитывают того, что на протяжении веков галаха (порой незаметно для себя самой) устанавливалась именно с учетом влияния разума и совести. Совесть может вступать в противоречие с галахой и влиять на ее становление. Так например, в маккавейских книгах (1 Маккав 2.33-41) описывается, что первоначально евреи отказывались воевать по субботам и погибали от вражеских мечей, однако вскоре было решено вступать в сражения с атакующим врагом. Каким образом была принята галаха, позволяющая нарушить субботу ради спасения жизни, мы не знаем, но из Гемары (Шабат 151.б; Йома 85.б.), где разбирается этот вопрос, мы вправе заключить, что исходно было решено, что ради спасения жизни следует нарушать шабат, а уж потом задним числом этому решению подыскивалось соответствующее обоснование в Торе. Разные мудрецы находили в Торе разные стихи, подтверждающие ранее принятое решение.

Более того, традиция допускает, что возможны ситуации, в которых Закон не дает необходимого жизненно важного ответа, и тогда духовные авторитеты поколения могут принять решения даже противоречащие галахе. Об этом неоднократно пишется в Тамуде (Брахот 63.а; Йома 69.а; Гитин 60.а) в связи со словами псалма: «Время действовать ради Господа: они нарушили Тору Твою» (119:126).

Разумеется, в данном случае речь идет об эпохальных решениях, как, например, о решении записать Устную Тору. Между тем совесть не замолкает и в делах помельче. Что это значит? Как быть в этом случае?

Вполне ясно и убедительно выразился на этот счет раввин Юваль Шарло, один из ведущих раввинов ешивы «Мерказ Арав». В своей книге «Ршут харабим» (стр. 207) он пишет: «В тех случаях, когда мы ощущаем противоречие между законами Торы и совестью («мусар»), нам следует вновь перечитать Тору и перепроверить, правильно ли мы поняли, что в ней написано, чтобы не оказалось так, что противоречие между галахой и совестью вызвано неправильным пониманием требований Торы. Я подчеркиваю, что речь не идет об изменении слов Торы, что немыслимо, а о понимании этих слов нами. С другой стороны, необходимо перепроверить и совесть, чтобы убедиться, что она действительно руководствуется естественным и здоровым побуждением. Может статься, что мы сами извратились и утратили способность различать между добром и злом, и то что мы называем «совестью» ею не является, а речь идет как раз об аморальности. По словам рава Кука, не существует противоречия между страхом небес и здоровой совестью. Таким образом, обновленное прочтение Торы приведет нас и к более глубокому проникновению в ее требования, и в требования нашей совести».

В качестве примера рав Шарло указывает на ряд талмудических законов, связанных с инородцами, которые можно назвать «дискриминационными». По его словам, уже в средние века многие мудрецы (Амеири, Тосафот) признали их недействительными. Рав Шарло считает, что это произошло благодаря тому, что они заново перечитали Тору и поняли древние установления в том смысле, что те подразумевали именно язычников, а потому не распространяются на современные им народы, которые пусть и по-своему, но все же приняли Живого Бога.

Таким образом, как мы видим, в нормальной здоровой ситуации галаха и совесть являются не соперниками, а союзниками, которые лишь взаимно обогащаются в ходе ведущегося между ними диалога.

Земля правдоискателей

В недельной главе «Шофтим» приводится следующая заповедь: «Не криви судом, не лицеприятствуй и не бери мзды, ибо мзда ослепляет глаза мудрых и извращает слова правых. Правды, правды ищи, дабы ты жив был и овладел землею, которую Господь Бог твой дает тебе» (18.18)

Итак, условием овладения этой землей - Эрец Исраэль является правдоискательство! Будешь искать правду – и обретешь землю!

С точки зрения профессиональных израильских правдоискателей главная правда состоит прямо в противоположном – в необходимости оставить Эрец Исраэль. «Не может быть свободным народ, владеющий другим народом», - повторяют нам израильские и иностранные моралисты. Иными словами, мы неправедно поселились на этой земле – т.е. на собственно исторической и религиозно-значимой ее части - в Иудее и Самарии, и должны ее покинуть.

Однако правда заключается в другом, а именно в том, что если евреи и владеют другим народом, то поневоле. Достаточно напомнить, что израильтяне готовы вступать в переговоры с арабами по поводу Земли Израиля и идти на соответствующие территориальные компромиссы, обусловленные демографическими условиями, но что как раз арабы не согласны вступать с ними в такого рода переговоры.

Сколько существует государство Израиль, еще ни разу никакая арабская страна не была готова принять к рассмотрению такое мирное соглашение, которое бы в явном виде не сохраняло опцию на уничтожение Израиля (в частности, не предполагало бы полного возвращения к границам 1967 года). Всякий вариант мирного соглашения, допускающий жизнеспособность Израиля, отвергается как заведомо «несправедливый», как «неправедный».

Палестинцы давно бы жили в полном благополучии, если бы искали именно «права», а не чего-то совершенно другого. Фактически же миллионы арабов поддерживаются человечеством в искусственно бесправном положении, чтобы служить политическим целям уничтожения Израиля.

Итак, в целом слова Торы подтверждаются: евреи контролируют территорию Иудеи, Самарии и сектора Газа исключительно потому, что их оппонентов в принципе не интересует никакая правда.

Это диаметрально противоположное отношение арабов и евреев к истине составляет ядро арабо - израильского конфликта. Евреев в их конфликте с арабами в целом интересует истина, арабов – самоутверждение. Из чего это видно?

Приведу небольшой пример. Когда два года назад в Иерусалиме обрушился пол в зале торжеств «Версай» и погибли люди, уже через несколько минут репортеры один за другим повторили – это не теракт. А ведь думать в этом направлении было бы вполне естественно. Даже после того, как следствие окончательно отвергло бы эту версию, могла бы сложиться легенда. Но у евреев нет ни малейшего желания навешивать на арабов лишние преступления. Евреи не чувствуют себя лучше от того, что обнаруживают, что арабы хуже их. Напротив, всякий раз, когда встречается достойный араб, евреи радуются этому как дети. Они как бы испытывают огромное облегчение...

У арабов же ситуация прямо противоположная, их не интересует реальное состояние еврейского народа, их интересует только то, чтобы его не было. Поэтому большинство из арабов искренне верят, что евреи травят их радиоактивными веществами, заражают спидом, подбрасывают их детям отравленные конфеты и т.п. Более того, безудержно радуясь разрушению Международного торгового центра и восхищаясь Бин-Ладеном как национальным героем,… они одновременно умудряются обвинять в этом преступлении не Бин-Ладена, а евреев, утверждая, что атака на небоскребы была подготовлена сионистами, которые заблаговременно покинули здание!

Всеобщей стала в арабским мире вера, что никакого иерусалимского Храма не существовало, что Храмовая гора полностью принадлежит исламу. Об этом говорят публично духовные авторитеты. Так 28 января 2002 года председатель исламского движения шейх Раид Саллах «свидетельствовал» в израильском суде: «На этой (Храмовой) горе никогда не стояло никакого храма и евреи не имеют к этому месту никакого отношения».

Являясь прямыми идейными наследниками нацистов, издавая «Майн Камф» такими тиражами, которые и не снились Гитлеру, арабы вместе с тем преподносят имя Гитлера как ругательство и обвиняют в «фашизме» самих евреев.

Итак, в арабо-израильском конфликте евреи придерживаются справедливости, арабы - безграничной лжи.

Почему же тогда земля как будто бы уходит от евреев? Почему вопреки словам Торы «правды ищи», мы проигрываем?

Этому обстоятельству имеется старинное объяснение, в соответствии с которым праведники получают награду не в этом, а в грядущем мире.

Иаков и Эсав

В самом деле, в Устной Торе можно встретить множество утверждений, что «наследуют землю» именно злодеи, а не праведники, что праведники наследуют грядущий мир, а грешники мир настоящий. «Тому, у кого заслуг больше чем грехов, посылаются ему несчастья... Тому, у кого грехов больше, чем заслуг, посылают благополучие» (Кидушин 35б). Комментаторы поясняют: «несчастья, чтобы милость ему была оказана в грядущем мире; благополучие, чтобы выплатить ему награду в этом мире»

В трактате Таанит (11.а) по поводу слов Писания: «Бог верен и нет напраслины», говорится следующее: «Бог верен» - Подобно тому, как с грешников в грядущем мире взыскивают даже за малое преступление, которое они совершают, так в этом мире взыскивают с праведников даже за малое преступление, которое они совершают. «И нет напраслины» - подобно тому, как праведников в грядущем мире удостаивают награды даже за малую заповедь, которую они исполнили, так в этом мире удостаивают награды грешников даже за малую заповедь, которую они исполнили».

Очень часто именно в соответствии с этой формулой осмысляются взаимоотношения между Иаковом и Эсавом.

Традиция признает приниженное и зависимое положение общины Иакова перед общиной Эсава и интерпретирует его именно в том смысле, что Эсав главенствует в этом мире, а Иаков в мире грядущем. Магараль (Гвурат ашем 8) пишет «В Берешит раба (65) говорится по поводу того, что большему сыну дали имя Эсав... Сказал им Всевышний, если в ваших глазах он больший, то в Моих глазах он меньший». «Ясно из этого, - пишет Магараль, - что в этом мире большим выглядит Эсав, но по истине в глазах Всевышнего он мал». В главе 29 Магараль вновь возвращается к этой теме: «В естественном мире Эсав появляется первым. Потому что он близок к материальному миру и в нем преуспевает. И это известно. Поэтому Эсав первым появился в этом мире. Однако истинный первенец это Иаков. Когда он возрос, то продал ему Эсав первородство».

То, что этим миром владеет Эсав, а миром грядущим – Иаков, отмечают многие комментаторы (в частности, в этом смысле изъясняется рав Кук в книге «Орот» в главе «Милхама»).

Любопытно, что на протяжении веков церковь (отождествляемая традицией с Эсавом) представляла себе, что положение Израиля должно быть именно таким, каким иудейская традиция видит положение праведника: положение евреев, по мысли средневековой церкви, должно быть приниженным, но сами они должны существовать. В эдикте «Constitutio pro Judaeis» (1198 год) говорится: «Не уничтожай евреев совсем, дабы христиане никогда не могли забыть Твой закон, который, хотя сами евреи и не понимают его, начертан в их книгах для тех, кто способен понять его».

Но при этом все же существенно, что иногда христиане понимают Закон так же, как понимают его евреи. В частности, на протяжении всей истории среди христиан как раз поддерживалась вера в возвращение евреев в Землю Израиля, вера в то, что евреи «овладеют землею, которую Господь Бог твой дает тебе».

Среди протестантов христианский сионизм возник еще XVII веке. Но отдельные высказывания, подтверждающие веру в возвращение евреев на свою родину, можно встретить у христианских авторов на протяжении всех предшествующих веков. Например, св.Бернар (XI век) аргументировал запрет убивать евреев тем, что в случае их исчезновения не сбудется пророчество: «Господь созидает Иерусалим, собирает изгнанников Израиля» (Псал 146:2)

Иаков и Эсав имеют немало точек соприкосновения, в которых они союзны, и разделение сфер их влияния на сей мир и мир грядущий в действительности весьма условно. Именно поэтому ищущий правды Иаков уже в этом мире рассчитывает «овладеть Землею, которую Господь Бог твой дает тебе», а сердце Эсава, как известно, сладостно замирает от слов: «Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царствие Небесное».

Как бы то ни было, ясно одно. Если бы на Храмовой Горе до сегодняшнего дня находились бы тамплиеры, то никто бы не усматривал «провокации» в попытке еврея пробраться на Храмовую Гору, а вопрос о восстановления Храма являлся бы только вопросом времени, вопросом дипломатии и религиозного диалога.

Но Храмовой горой владеют мусульмане, запрещающие молиться на ней и евреям и христианам, и в массе своей вообще отрицающие, что на этом месте находился какой-либо Храм. Их владение этим местом превращает вопрос о восстановлении Храма в вопрос апокалипсиса.

Не христиане, не язычники, а именно арабы, распространяя в свое время ислам, опустошили Эрец Исраэль и пресекли еврейскую жизнь в этой земле (в своей книге «Место под солнцем» Нетаниягу пишет: «Гнет Византии был тяжел для евреев, но только под властью арабов евреи превратились в незначительное меньшинство у себя на родине и перестали представлять собой реальную национальную силу в Эрец Исраэль»).

В наш век доминирует не столько спор между Иаковом с Эсавом, который в принципе имеет обоюдоприемлемые теологические решения, а спор между Ицхаком (включающим в себя Иакова и Эсава) и Ишмаэлем.

Каков же смысл этого конфликта?

Израиль и Ишмаэль

Ислам возник как своеобразная попытка вернуться к первозданному монотеизму. Мусульмане считают себя общиной Ибрахима – ханифа, т.е. возводят себя к тому «протоиудейскому» единобожию, которое исповедовал Ибрахим, как сказано: «Ибрахим не был ни иудеем, ни христианином, а был он ханифом предавшимся и не был из многобожников» (Сура 3.60 (67) ср. Сура 2.129). В этом импульсе возвращения к первоистоку заключен один из важнейших пафосов ислама. Иудаизм и христианство выглядят в Коране уклонением от первозданной веры, которая только в исламе обнаруживает свою чистоту: «Что, Ибрагим, и Исмаил, и Исхак, и Йакуб, и колена были иудеями и христианами?» (Сура 2.134)

Этот ход внешне напоминает тот, который впоследствии был сделан протестантизмом. Лютер усмотрел в католической церкви отречение от первозданного христианства и решил его воспроизвести через голову католицизма. Магомет вроде бы сделал нечто подобное. Однако сходство лишь внешнее. Лютер строил свою реформу на единственном источнике - Библии, которую он для лучшего понимания даже перевел на немецкий язык. Магомет отверг Библию, он о ней постоянно и даже как будто с уважением говорит, однако его реформа строится на откровенной подмене. Библию полностью вытесняет Коран. На поверку это выглядит так, как если бы Лютер объявил фундаментальным источником не Библию, а какие-нибудь свои полемические трактаты типа «О рабстве воли».

Если бы Коран был представлен в качестве мидраша, в качестве рядового полемического сочинения, арабы остались бы народом, интегрированным в иудео-христианскую цивилизацию. Более того, они смогли бы занять внутри этой цивилизации вполне оригинальное и достойное место.

В самом деле, Магомет вполне мог бы опереться на Тору, он мог бы вспомнить слова Всевышнего, приведенные в этом источнике: «Обрезан должен быть рожденный в доме твоем и купленный за серебро твое, и будет завет Мой на теле вашем заветом вечным»... И взял Авраам Ишмаэля, сына своего, и всех рожденных в доме его, и всех купленных за серебро его, весь мужской пол из людей дома Авраама, и обрезал край плоти их». (17.13)

Здесь важно сделать одно пояснение. При всем том, что обрезание именуется в иудаизме «заветом Авраама», исполняют его евреи не на основании слов Всевышнего, сказанных Аврааму, а на основании тех Его слов, которые были заповеданы Моше: «в день восьмой пусть обрежут крайнюю плоть его» (Ваикра 12.3) Иными словами, до получения Торы завет обрезания носил другой характер и смысл, чем тот, который он приобрел после синайского откровения.

Основываясь на приведенных словах Торы, Магомет мог бы показать, что арабская нация находится с Богом в оригинальном завете - в том самом завете, в котором находился с Ним «ханиф Ибрагим». Опираясь на Тору (и даже не отвергая Корана), Магомет мог бы показать, что его последователи - это община единобожников, признающих знак первозданного завета, отличного от того, в который вступили иудеи, но который в то же время заповедан им самой Торой. При всей оригинальности такого положения арабы остались бы в иудео-христианском консенсусе, ибо признавали бы единый для всех Источник.

Но Магомет не пожелал быть толкователем слов «Обрезан должен быть рожденный в доме твоем». Магомет пренебрежительно отверг эти слова вместе со всей Торой, текст которой лишается всякой достоверности перед лицом Корана, который, например, может позволить себе следующие утверждения: «Всякая пища была дозволена сынам Израиля, кроме того, что запретил Израиль сам себе раньше, чем была ниспослана Тора. Скажи: Принесите же Тору и читайте ее, если вы правдивы!» (Сура 3.87).

Если ислам и возвращается к первозданной вере, то таким способом, что при этом вся эта вера замещается и извращается.

Однако то подлинное, что было в этом порыве, действительно вознаграждается. И об этом пишется в книге Зогар: «Ишмаэль обрезался, вступив в Святой Завет еще до того, как Ицхак явился в этот мир. Ангел-покровитель сынов Ишмаэля стоит перед Богом и просит за них: «Тот кто обрезался, имеет удел в Твоем Имени. Правда?» «Да», - ответил Бог. «Но ведь Ишмаэль же обрезался, да еще в возрасте тринадцати лет. Почему же он не имеет удела, как Ицхак?». Отвечает Бог: «Ицхак обрезался, как полагается по закону, а тот - нет»... Тогда ангел сказал: «Но все же раз уже обрезался, так разве ему не положено вознаграждение за это?»

«Горе тому времени, когда Ишмаэль родился и обрезался. Что сделал Бог. Он удалил сынов Ишмаэля от приобщения к Высшему, отдав им в удел Святую Землю за их обрезание. Сыны Ишмаэля будут владеть Святой Землей, когда та будет пуста... Они будут препятствовать сынам Израиля вернуться на свою землю до тех пор, пока их заслуга не будет возмещена» (Дварим 32).

Итак, стремление воссоздать первичный монотеизм похвально, и за эту заслугу Всевышний передал ишмаэлитам и Эрец Исраэль и Храмовую Гору. И если бы это стремление было осуществлено «правдиво», «по закону», то вопрос строительства Третьего Храма был бы вопросом исключительно техническим. Арабы в этом случае не только не препятствовали бы восстановлению того Храма, который предназначен стать «Домом молитвы для всех народов» (Иешайя 56.7), а ему бы содействовали.

Но арабы пошли другим путем. Они отвергли и ТАНАХ и Библию, они признают иудаизм и христианство искажениями истинной религии. Шариат запрещает иудеям и христианам молиться на Храмовой Горе.

Тот способ, которым ислам выполняет свою задачу, предполагает вытеснение всего, что не есть он сам.

Мы присутствуем при моменте, когда ислам обнаруживает свою нетерпимую сущность. В задачи ислама входит замещение иудео - христианской цивилизации: «Поистине, Мы наследуем землю и тех, кто на ней, и к Нам они вернутся. И вспомни в книге Ибрахима: поистине он был праведником, пророком. Вот сказал он отцу своему: Отец мой, почему ты поклоняешься тому, что не слышит и не видит и не избавляет тебя ни от чего?» (Сура 19. 41-43)

Поэтому нам остается лишь искать правды, полагаясь на обетование Всевышнего и помня, что заслуги ишмаэлитов имеют свои пределы, как имеют свои пределы запасы их нефти. А та разнузданная ложь, к которой они на каждом шагу и по каждому поводу прибегают, лишь дополнительное свидетельство того, что они сами ощущают, что их время пройдет.

Ну а когда оно пройдет, нельзя исключить, что ишмаэлиты смогут вполне всерьез отнестись к Торе и воспринять Коран именно в ее свете, вписав свое наследие в иудео-христианские контуры. Опыт таких мусульман как римский шейх Абдалла Хадди Палацци, считающих, что Иерусалим принадлежит евреям в той же мере, в какой мусульманам принадлежит Мекка, показывает, что теоретически такой подход возможен.