Дозволенная ненависть
В недельной главе «Мишпатим» дается следующая заповедь: «Если увидишь осла ненавистника твоего («сонааха») лежащим под ношею своею, то не оставляй его: развьючь вместе с ним» (23:4-5).
О каком случае идет речь? О ненависти между евреями, или евреем и инородцем? О ненавидящем тебя, или о ненавидимым тобой? (слово «сонааха» допускает двойное понимание) Кого, за что и как вообще можно ненавидеть, если сказано: "Не держи ненависти на брата своего" (Ваикра, 19:17)
В Талмуде разъясняется: «Разрешено ненавидеть его, ибо сказано: «Если увидишь осла ненавистника твоего лежащим под ношею своею, то не оставляй его: развьючь вместе с ним» Кто этот ненавистник? Ты можешь сказать — иноверец, но мы учили: "Ненавистный, о котором идет речь, — еврей". Но разве разрешено ненавидеть его? Ведь написано: "Не держи ненависти на брата своего в сердце своем" (Ваикра 19:17)? Это так, но если есть свидетели его преступления, он ненавистен всему миру. Почему же сказано: "ненавистного тебе"? Потому что ты один видел его прегрешение.» (Псахим 113б).
Итак, речь идет о евреях, причем ненависть вроде бы исходит с обеих сторон. Что же это тогда за чувство - ненависть? Когда и к кому ее допустимо испытывать?
Клубок этих вопросов в значительной мере распутывают Тософот. Они разъясняют, что существуют две ненависти. Первая лютая, всепоглощающая - «сина гмура», и именно ее запрещено «держать на брата своего». Вторая ненависть дозволенная - «сина ше-утра». Она направлена на еврея, нарушающего завет с Богом. Эти ненависти отличаются друг от друга, как смертоносная бацилла отличается от целебной вакцины. «Дозволенную ненависть» правильнее передать русскими словами: неравнодушие, неприятие, нетерпимость. Причем чувство «дозволенной ненависти» в сущности предписано, а не просто дозволено («обязательная вакцинация»).
Чтобы лучше понять, о чем идет речь, мне представляется уместным обратиться к понятию «беспричинной ненависти».
Беседы с Амалеком
Беспричинная ненависть проистекает из-за соперничества, из-за неготовности человека разбираться с самим собой и из-за стремления возлагать ответственность на других, искать виновных вовне.
Такого рода ненависть, «сина гмура» – это страх быть, она априорна и иррациональна, и именно она порождает все прочие волны ненависти.
Первая реакция - зеркальная, в которой жертва перенимает все черты своего притеснителя. Имея вескую причину ненавидеть, такой человек заражается «беспричинностью», настраивается на ее волну, включается в поток мировой дедовщины. Он становится одержим, одержим запрещенным чувством «сина гмура».
Среди материалов, не вошедших в книгу Светланы Алексиевич "У войны не женское лицо" и изданных отдельно, имеется одно воспоминание, хорошо демонстрирующее эту форму реакции: «Когда мы брали пленных, приводили в отряд... Их не расстреливали, слишком легкая смерть для них, мы закалывали их, как свиней, шомполами, резали по кусочкам. Я ходила на это смотреть... Ждала! Долго ждала того момента, когда от боли у них начнут лопаться глаза... Зрачки... Что вы об этом знаете?! Они мою маму с сестричками сожгли на костре посреди деревни..."
Другая крайность - это модная в наши дни «толерантность», т.е. полный отказ от ненависти, оправдание злодейства социальными или какими-либо иными причинами, превращение изверга в легитимного «оппонента». На щите этого «мудрого» правозащитного нарратива начертан спинозовский девиз: «не смеяться, не плакать, не ненавидеть, а понимать».
Какова же адекватная реакция? Как выглядит «дозволенная ненависть», «сина шеутра»?
По отношению к ближнему «дозволенная ненависть» выражается в неприятии его выбора, в недвусмысленной демонстрации своего несогласия с недостойным поведением. «Если сын Израиля совершил преступление и не одумался, заповедь Торы ненавидеть его до того момента, пока он не раскается» поясняет Рамбам («Гилхот роцеах»13:14).
Трудно противостоять врагу из «ближних», на которого не следует «хранить ненависть» и которого одновременно все же приходится ненавидеть.
«Не враг поносит меня – это снес бы я, не ненавистник мой возвышается надо мной – я скрылся бы от него, но ты, человек, равный мне по достоинству, друг мой и знакомый мой» (Тегилим 55:13).
Однако, «сносить» настоящего врага не только проще, но и правильней. Действительно, в тех случаях, когда мы имеем дело не с «ближним», а с «дальним» злодеем, то ненависть к нему («сина ше-утра»), помимо острой непримиримости, предполагает отказ от личных отношений.
Разумеется, не утративший ценностных ориентиров человек вправе «прощупывать» на человечность всех встречных.
Лев Рубинштейн вспоминает об одной москвичке, которая «была женщиной и вовсе необыкновенной. Десять лет лагеря и семь лет ссылки. Зимой ежедневно - лет до восьмидесяти пяти - коньки в авоську и на замерзшие Патриаршие пруды. Летом, весной и осенью - лет до девяноста - долгие гуляния по всему Бульварному кольцу...
Однажды она сказала: "Хрущеву я прощаю многое за то, что он освободил миллионы из лагерей. Меня в том числе. Ему это, конечно же, зачтется. А еще мы с ним сходимся в двух вещах". - "Это в каких же?" - "Я тоже, как и он, терпеть не могу абстрактную живопись и тоже обожаю кукурузу"...
По юношескому своему безжалостному коварству я не удержался и спросил: "А со Сталиным у вас тоже есть что-нибудь общее?" "Вот с ним - нет", - сказала она твердо и заметно потемнела лицом. Но, подумав, все же прибавила: "Хотя почему же? Я, как и он, очень люблю песню "Сулико".
Закаленный праведник может себе позволить не окапываться. Но нам грешным лучше не переигрывать.
Если вы имеете дело с выродком, видящим в вас корень мирового зла только потому, что сам он не потрудился задумывался над тем, что из себя представляет, то к нему следует относиться как к стихии. Если мы исходим из презумпции, что перед нами существо, не имеющее удела в грядущем мире, то мы оказываем ему слишком много чести, концентрируясь на его персоне.
Журналист Антуан Лирис, потерявший жену в результате теракта в Париже (13.11.2015), разместил в ФБ следующее обращение к убийцам своей жены: «В пятницу вечером вы украли жизнь особенного человека, любви моей жизни, матери моего сына, но вы не добьетесь от меня ненависти. Я не знаю, кто вы и не хочу знать, вы мертвые души. Если Бог, за которого вы слепо убиваете, сотворил нас по своему образу, каждая пуля, попавшая в тело моей жены, стала раной в Его сердце. Поэтому я не преподнесу вам этого подарка - ненависти. Вы именно этого пытались добиться, но отвечать на ненависть яростью означает уступить той же слепоте, которая сделала вас такими, какие вы есть. Вы хотите, чтобы я боялся, чтобы смотрел с подозрением на своих соотечественников, чтобы я принес свою свободу в жертву безопасности. Вы проиграли».
Лириса трудно заподозрить в равнодушии, он не пишет в спинозовском стиле «не смеяться, не плакать, не ненавидеть, а понимать». Когда журналист говорит, что не дарит террористам ненависти, то подразумевает, что не отдается чувству «сина гмура». Это нормально. Тем не менее в послании этом коробит то, что оно обращено к убийцам, что с ними как будто ведется диалог, что они выставляются «стороной», выглядят «оппонентами».
Возможно, конечно, что это лишь «литературный прием», что в действительности Лирис адресовался к своим единомышленникам. Однако, если его обращение искренне, оно неадекватно. Беседа с Амалеком может вестись только в рамках полицейского дознания и судебного разбирательства, да и казнить его предпочтительнее без лишних слов. Но по-людски, а не приканчивая как свинью, шомполами.
Встречаются существа, к которым недопустимо относиться лично, и именно в этом состоит одно из значений заповеди Торы: «сотри память об Амалеке из поднебесной; не забудь».(Дварим 25:19)