ПРЕЗУМПЦИЯ ЧЕЛОВЕЧНОСТИ

(европейская культура в контексте иудаизма)

Книга (опубликованная в Иерусалиме в 1998 году) посвящена осмыслению тех внутренних особенностей европейской культуры и иудаизма, которые делают их внятными друг другу, которые позволяют им увидеть самих себя в новом свете. Эта книга пытается показать, что европейская культура и иудаизм по-настоящему осмысленны только во взаимном контексте, что в своей различенности они порой соответствуют друг другу как ключ и замок.

ВРЕМЯ БЛАГОВОЛЕНИЯ

Зарождение разума

В своей книге "Истоки истории и ее цель" Карл Ясперс писал: "На Западе философия истории возникла на основе христианского вероучения. В грандиозных творениях от Августина до Гегеля эта вера видела поступь Бога в истории. Моменты божественного откровения знаменуют собой решительные повороты в потоке событий. Так, еще Гегель говорил: “весь исторический процесс движется к Христу и от него. Явление Сына Божьего есть ось мировой истории. Ежедневным подтверждением этой христианской структуры мировой истории служит наше летоисчисление”. Между тем христианская вера - это лишь одна вера, а не вера всего человечества. Недостаток ее в том, что подобное понимание мировой истории представляется убедительным лишь верующему христианину

Ось мировой истории, если она вообще существует, может быть обнаружена только эмпирически, как факт значимый для всех людей, в том числе и для христиан. Эту ось следует искать там, где возникли предпосылки, позволившие человеку стать таким, каков он есть; где с поразительной плодотворностью шло такое формирование человеческого бытия, которое, независимо от определенного религиозного содержания, могло стать настолько убедительным, что тем самым для всех народов были бы найдены общие рамки понимания их исторической значимости. Эту ось мировой истории следует отнести, по-видимому, ко времени около 500 лет до н.э., к тому духовному процессу, который шел между 800 и 200 гг. до н.э. Тогда произошел самый резкий поворот в истории. Появился человек такого типа, какой сохранился и по сей день. Это время мы будем называть осевым временем... В то время происходит много необычайного. В Китае жили тогда Конфуций и Лао-цзы, возникли все направления китайской философии. В Индии возникли Упанишады, жил Будда... В Иране Заратустра учил о мире, где идет борьба добра со злом; в Палестине выступали пророки - Илия, Исайя, Иеремия и Второисайя; в Греции - это время Гомера, философов Парменида, Гераклита, Платона, трагиков, Фукидида и Архимеда. Все то, что связано с этими именами, возникло почти одновременно в течение немногих столетий в Китае, Индии и на Западе независимо друг от друга. Новое, возникшее в эту эпоху в трех упомянутых культурах, сводится к тому, что человек осознает бытие в целом, самого себя и свои границы. Перед ним открывается ужас мира и собственная беспомощность..."

В академических кругах это наблюдение было по заслугам оценено, и синхронное зарождение основных мировых культур стало именоваться "кольцом Ясперса". Ведь и в самом деле загадочно. Повсюду в мире, вдруг в одночасье рвется связь времен! Люди, до той поры жившие в какой-никакой, но все же гармонии с миром, вдруг с ужасом замечают, что почва уходит у них из под ног, замечают свою беспомощность и обращаются в разуму. Пиком подобного самоощущения станет, конечно, эпоха Возрождения, с ее Гамлетом и его "порвавшейся связью времен". И это не удивительно, ведь возрождаться в ту пору доведется именно культуре Осевого времени, пусть даже и греческой по преимуществу. Поэтому совершенно естественно, что первые наиболее глубокие прозрения, связанные с этим ощущением "ужаса мира и собственной беспомощности", равно как и с рационалистическим пафосом преодоления этого ужаса, прозвучат именно в эпоху Возрождения. Вот что сказал, например, на исходе этой эпохи Блез Паскаль: "Человек - это лишь тростник, и притом очень слабый по природе, но этот тростник мыслит. Пара, капли воды достаточно, чтобы его умертвить. Но если бы даже вселенная раздавила его, человек все-таки был бы более благороден, чем то, что его убивает, потому что он знает, что он умирает, а вселенная ничего не знает о том преимуществе, которое она имеет над ним. Итак, все наше достоинство состоит в мысли... Постараемся же хорошо мыслить: вот основа нравственности".

Прав, поистине прав Ясперс, когда говорит, что в ту пору "человек осознает бытие в целом, самого себя и свои границы". Под приведенным высказыванием Паскаля с той или иной оговоркой подписались бы все указанные Ясперсом титаны Осевого времени!

Изгнание Шехины

Итак, в чем дело? Откуда такая синхронность? Неужели действительно есть у человечества некое единое метакультурное время, в которое оно погружено? Как и почему так случилось, что именно тогда, "около 500-го года до н.э." сложилось некое единое "человеческое бытие, которое не зависит от определенного религиозного содержания", бытие предшествующее той или иной конкретной культуре?

Однако прежде чем попытаться ответить на эти интригующие вопросы, посмотрим внимательнее, что происходило в тот период в земле Израиля. Ведь в конце концов и Время и История - еврейское изобретение. Ясперс, как мы помним, пишет, что в ту пору "в Палестине выступали пророки - Илия, Исайя, Иеремия и Второисайя". Уже одно то, что он именует Эрец Исраэль времен первого Храма - Палестиной, прозванной так императором Адрианом, с тем чтобы стереть память об уничтоженном им государстве евреев, говорит о многом. Не очень он, значит, о ней задумывался, об этой еврейской истории. А стоило бы...

Итак, что действительно происходило от 800-го по 200-ый года до н.э. в земле Израиля? Да, в ту пору, т.е. как раз приблизительно с 800-го года зародилось собственно пророческое движение, если под таким движением понимать вдохновленную Всевышним обличительную проповедь. Именно тогда жил и проповедовал пророк Элиягу. Что же касается нижнего рубежа Осевого времени - 200-го года, то на него приходится перевод Септуагинты, период эллинизации, завершившийся маккавейскими войнами. Но самые примечательные события происходили как раз посредине. Вот их краткая хронология:

В 728 году гибнет северное Израильское Царство. В 586 завоевывается также Иудея. В этот год был разрушен Первый Храм и было произведено переселение евреев в Вавилон. В 538 начинается первая волна возвращения на родину. В 528-515 годах Храм отстраивается заново. Вторая волна возвращения из плена под предводительством Эзры происходит в середине V-го века. Тогда же начинает действовать законодательный институт Кнессет Агдола, положивший начало раввинистической традиции.

Для того, чтобы осознать, чем явилось для еврейского народа разрушение Первого Храма, необходимо вспомнить, как вообще он воспринимается в еврейской традиции. Построенный в середине Х-го века царем Шломо, этот Храм признается апогеем религиозного восхождения Израиля. Всевышний был с народом на протяжении всех его скитаний в пустыне, Он явственно поддерживал его в последующие периоды, когда скиния завета находилась в Шило, но предельное Его благоволение обнаружилось именно при царствовании Шломо, когда народ оказался не просто объединен под мудрым царским правлением, но когда был воздвигнут Храм. В этот миг как бы исполнились все обетования, в этот миг как бы явилась предначертанная в Торе полнота. Именно в ту пору была достигнута, по мнению еврейской традиции, максимальная проявленность Всевышнего в нашем мире. Его Присутствие (Шехина) в ту минуту в нашем мире было предельным.

Но период этот был недолог. Вскоре, как мы уже отметили, начался откат, началось удаление Шехины. Грехи не позволили Израилю удержаться в состоянии этой предельной близости к Богу. Ведь закон духовной жизни таков, что можно либо восходить, либо опускаться, сохранение в статическом состоянии - это, как правило, разновидность падения. Итак, начало Осевого времени приходится на первые века упадка, упадка завершившегося катастрофой - разрушением Первого Храма. Конец же этого времени совпадает с другим периодом упадка - эллинизацией. Как бы то ни было, именно с этим драматическим периодом еврейской истории, периодом на который выпало разрушение Первого Храма и возведение Второго, связано обращение человека к разуму. Именно в этот период "с поразительной плодотворностью шло такое формирование человеческого бытия, которое независимо от определенного религиозного содержания" оказалось принятым всем человечеством.

Да, Ясперс прав, эффект Осевого времени позволяет говорить о некоем едином внетрадиционном историческом процессе, позволяет говорить о "появлении человека такого типа, какой сохранился и по сей день", но тем более интересно отметить связь этого универсального человеческого типа с уникальной еврейской историей, связь между всеобщим разумом и заведомо "лишь одной из вер, а не верой всего человечества". Ведь в отличие от христианства иудаизм претендует именно на такое свое определение!

В самом деле, попробуем всмотреться: имеется ли какая-то связь между универсальными духовными исканиями человечества и превратностями еврейской судьбы, в том виде как она сама себя понимает? Итак, Первый Храм был разрушен в 586 году до н.э. В ту пору, как мы знаем, была изгнана Шхина, Божественное Присутствие. Мало помалу отворачиваясь от евреев начиная с самого раздела на Северное и Южное царства, в момент разрушения Храма она уходит окончательно. Во всяком случае традиция утверждает, что после того момента общение с Богом становится возможным только на совершенно другом уровне (Святого Духа). Эти события между тем происходят чуть раньше эпицентра Осевого времени, т.е. упомянутого Ясперсом 500-го года. Но что же произошло тогда, в этом самом "эпицентре"?

Молитва мудрецов

На период "около 500-го до н.э." приходится, как известно, завершение строительства Второго Храма. Точнее даже первые годы его функционирования. Однако, как утверждает традиция, в этом втором Храме Шехина так уже больше и не поселилась. Последующие взлеты и падения (эллинизация и борьба Маккавеев) ничего не изменили в общей тенденции духовного оползания. Разрушение второго Храма было в этом отношении лишь продолжением предыдущего разрушения, подобно тому как Вторая Мировая война явилась продолжением Первой. Христианство, восставшее на руинах второго Храма, во многом явилось действительно религией того "нового человека", того "мыслящего тростника", в котором Ясперс не без основания усмотрел великое достоинство. Христианство завоевало мир прежде всего потому, что это была религия именно слабого беспомощного человеческого существа, существа которому нечего было противопоставить беспощадному миру кроме своего разума, кроме нравственного достоинства собственной личности.

В этом отношении весьма показательно, какие именно непосредственные причины пережитых катастроф называет еврейская традиция. Так причиной разрушения Второго Храма считается грех вполне в духе аутичного, погруженного внутрь себя человека "постосевого" времени - "беспричинная ненависть". В то время как причину разрушения Первого Храма предание усматривает в приверженности тогдашних евреев трем "здоровым", ориентированным на внешний мир грехам - идолослужению, кровопролитию и блуду. При этом главным из этих трех грехов, ради которых Святой попустил разрушение Своего жилища, признавалось именно идолослужение. Эта вера в иных богов, эта страсть к поклонению служебным духам, этот соблазн прямого использования астральных энергий - находили себе оправдание в глазах того поколения, представляясь чем-то столь же естественным и привлекательным, как нынешним израилитянам представляется естественным и привлекательным примиряться с террористической организацией. Так иудейский царь Менаше установил в Храме идолов, а ведь при этом, согласно преданию, он был общепризнаным мудрецом и знатоком Торы.

Потрясенные, устрашенные разразившейся катастрофой мудрецы Израиля стали думать о том, как избавиться от разъедавших народ греховных страстей. И они пришли к несколько неожиданному решению: они молили Бога совершенно упразднить эту неуемную страсть идолослужения. Впрочем, эпизод этот, описываемый в Гемаре (Иома 72), стоит того чтобы его привести целиком: "И сказал р.Йоханан: Горе, горе нам! Лютая склонность к греху, та самая, которая разрушила святилище, сожгла Храм, истребила праведников и отправила в плен народ Израиля из земли его, - вот доныне она действует среди нас! Ничего доброго не может принести она нам, кроме награды если преодолеем ее. Ни склонности мы этой не желаем, ни платы за победу над ней не желаем! Не желаем награды, только чтобы извергнуть эту лютую склонность из среды нашей. И пал с неба лист, на котором было написано: "истинно". Говоря тем, что согласен Святой, да будет Он благословен, с просьбой их. Сказал р.Ханина: учим отсюда, что подпись Святого "истинно", - это как будто представил им подпись Свою, говоря, что Он согласен и подписывается под этим решением. И постили они три дня и три ночи и передана была в руки им эта греховная склонность. Как молодой огненный лев выскочила эта лютая страсть из Святая святых. Сказал им пророк Израилев (Захария): Это склонность к идолослужению. Как сказано: "и сказал - вот она эта преступность..." (5.8), имея в виду, что укажет пальцем на саму эту преступность... И сказали, как нам уничтожить его? Ведь он так кричит, как бы не сжалились над ним небеса. Сказал пророк: бросьте его в свинцовый котел, и покройте свинцом. И смолк он, как сказано: "и сказал он: - вот она, эта преступность, и бросил ее в эйфу, и бросил камень свинцовый на уста ее" (5.8). Так была упразднена склонность к идолослужению. Ибо в благоприятное время, во время благоволения молились мудрецы и были услышаны".

Здесь видимо необходимо пояснить, что традиция относит упраздненную страсть идолослужения не только к Израилю, но и ко всему миру. Ведь Израиль был подвержен этой страсти наравне с прочими народами, следуя в этом грехе за всем человечеством.

Осевое время - время благоволения

Скептик может усмехнуться подобной наивной легенде. Но по меньшей мере ему придется задуматься над тем, каким образом предание такой герметичной культуры как иудейская, предание восходящее к самому этому периоду Осевого времени, каким образом оно может так поразительно верно диагностировать природу происходящей в мире духовной трансформации, выделять время этой трансформации как "объективно" благоприятное, и датировать это событие с точностью историка, обладающего всей современной информацией?

Как бы то ни было, традиция иудаизма сообщает, что в предустановленное к тому свыше время, "время благоволения", по молитве еврейских мудрецов в мире стали угасать органические, построенные на голом магизме религии. Сообщает оно и то, что вместе со страстью к идолослужению одновременно померкло и пророческое вдохновение. Приведенное пророчество (видение) Захарии оказалось одним из последних в еврейской истории!

Итак, это произошло в первые годы существования Второго Храма (именно тогда завершилось пророческое служение Захарии), т.е. как раз где-то "около 500-го года". Уже сразу за этим рубежом начался отчетливо "рационалистический", раввинистический период, период интерпретации предшествующего пророческого творчества.

Таким образом можно сказать, что изгнание Шехины, произошедшее в момент разрушения Первого Храма и закрывшее человеку возможность непосредственного общения с Богом, завершилось аналогичным разрушением магической связи человека с миром, произошедшим в первые десятилетия существования Второго Храма, по молитве мудрецов Израиля! Иными словами, согласно иудейскому преданию, именно молитвами еврейских мудрецов был вызван к жизни процесс пробуждения человеческого разума. Именно благодаря их решению, решению встретившему полное понимание на Небесах, "появился человек такого типа, какой сохранился и по сей день", человек "заброшенный в мир", т.е. человек такого типа, который пройдя через тысячелетнее христианство, пришел к идее универсальных экзистенциальных ценностей, человек, который основой своего достоинства признает не столько внешнее могущество, сколько способность самостоятельно мыслить и принимать решения.

Из приведенного текста Гемары нельзя однозначно заключить, что мудрецы точно знали на что покушались, т.е. наверняка знали, какую именно греховную склонность хотели они лишить силы. Но это и не важно, важно, что их молитва была произнесена в благоприятное время, во "время благоволения", иными словами в то время, когда на небесах ее с нетерпением ждали. В самом деле, просьба человека уклониться от испытания, равно как и его просьба послать их ему, далеко не всегда благожелательно воспринимается Всевышним. Но в данном случае желание мудрецов было с поспешностью удовлетворено. С чего бы это?

Обитание в дышащем магией мире было подобно обитанию младенца в утробе. Пусть даже до конца и не ведая, что они творили, запечатывая демона в свинцовом сосуде, мудрецы тем самым как бы перерезали пуповину, связующую человека с космосом. Они лишили человека непосредственной связи с природой, но тем самым они подвели его к необходимости самостоятельно искать свое предназначение, искать и находить смысл жизни. Мудрецы Израиля подвели человека к осознанию себя ответственным и свободным. Своей молитвой они сделали народы более открытыми к еврейской проблематике, хотя самих евреев и превратили при этом в странных и казалось бы удалившихся от собственных прозрений книжных червей.

Встретятся ли когда-нибудь эти две традиции: еврейский партикуляризм и рациональный универсализм, опознают ли они когда-нибудь друг в друге братьев?

БЛАГОВЕСТИЕ ОТ НИЛЬСА БОРА

Статус кво

С тех пор как два века назад в Новом Свете был провозглашен "Билль о религиозной свободе", человечество ступило в новую эру. Отныне никто уже не должен ни перед кем отчитываться за свои религиозные убеждения, отныне уважительное отношение к религиозному выбору окружающих признается необходимым элементом духовности. И дело вовсе не в том, что мы стали "терпимее", дело в том, что мы вообще вышли за пределы этой категории. "Терпимость не противоположна нетерпимости, но всего лишь является ее перелицовкой, - писал два столетия назад Томас Пейн, - обе представляют собой деспотизм, ибо если одна присваивает себе право лишать свободы совести, то другая - предоставлять ее".

Однако научившись успешно культивировать эту способность уважать чужие убеждения как свои собственные, человечество нисколько не продвинулось в вопросе примирения принципов этого уважения с принципами самих традиционно-религиозных учений. Эти учения целиком остались при своем мнении, а именно, они по-прежнему проявляют "терпимость", характеризуя друг друга исключительно как "отклонения" и "извращения".

Признание абсолютной ценности религиозной свободы причудливо уживается в нас со средневековой верой в то, что истина может быть (хотя бы преимущественно) только за какой-то одной из конфессий. Проблема сопряжения уважительного отношения к чужим убеждениям как к своим собственным с самими этими "собственными убеждениями" на удивление мало разработана. В этом важнейшем для любого человека вопросе каждый решает за себя, причем решает стихийно (как правило пережевывая тысячелетнюю синкретистскую жвачку, согласно которой "на вершине горы все тропы сходятся"). Однако большинство вообще воздерживается от какого бы то ни было решения, расплачиваясь за недодуманность теми или иными психическими срывами.

Пережив в прошлом веке период острой идеологической конфронтации, принципы свободы совести и принципы традиционной религии в нашем веке предпочитают не задирать друг друга. Ни один из этих духовных опытов не в состоянии одолеть или поглотить противоположный, но одновременно они также бессильны и друг друга понять. В этом центральном вопросе нового времени нет ни ясности, ни согласия, но царит более менее устойчивый статус кво: придерживаться религиозных убеждений дома и "общечеловеческих" - на улице.

Вопрос, как мы примиряем нашу религиозную веру (в своей основе непримиримую ни с какой другой) с нашим же благожелательным и уважительным отношением к инаковерующим, в общем виде остается нерешенным. Между тем модели такого взаимоотношения существуют и даже прекрасно функционируют в иных сферах, в частности и в философии, и в области естественных наук. Мне во всяком случае представляется, что концепция боровского электрона способна многое прояснить нам в обозначенных проблемах, способна даже послужить своеобразным наглядным религиозным пособием.

Удвоение бытия

Как известно историкам философии, европейская наука, прежде всего физика, вырвалась из недр христианской теологии и ее служанки философии, выделив их тем самым в отдельную специальную сферу - сферу метафизики.

Картезианская логика, поставленная в основание научного метода, исходила из положения, что мир создан Богом, но что с той минуты этот мир развивается имманентно. Тем самым некогда единое средневековое мировоззрение расщепилось на две мировоззренческие сферы: религиозную и научную. В религиозной сфере люди имеют дело с абсолютно живым Богом, но в научной сфере воспринимают мир так, как если бы он был абсолютно мертв. Оставив свободу метафизике, европейская наука строилась на сознательном “бегстве от чуда”.

Научный и религиозный подходы приняли характер обособившихся мировоззрений. Эта парность подходов впоследствии нашла свое отражение в кантовском учении об антиномиях. Кант показывал, что когда мы рассматриваем мир как целое, то неизбежно должны приходить к антиномическим взаимоисключающим друг друга положениям. А именно мы должны с равной убедительностью доказывать, что мир имеет начало во времени и пространстве - и что мир во времени и пространстве бесконечен. Что в мире существуют свободные причины - и наоборот, что в мире царит полная предопределенность. Что в ряду мировых причин стоит некое Существо - или напротив, что Его нет и все случайно.

Так обстояли дела в метафизике. Одновременно в физике были выделены два независимых типа закономерностей, а именно: перенос вещества, всегда сопровождающийся переносом энергии, и только перенос энергии без переноса вещества, каковым является волна. При всем том, что распространение волн в том или ином теле представлялось возможным описать отдельными перемещениями составляющих данное тело молекул, сами эти корпускулярные и волновые закономерности никак друг к другу не сводились.

Открытие того, что электромагнитные волны не нуждаются для своего переноса в вещественной среде (эфире), окончательно выявило волну как совершенно независимую закономерность, как перенос энергии никоим образом несводимый к переносу вещества. Но приблизительно тогда же обнаружилось и нечто совершенно странное: обнаружилось, что электрон ведет себя и как волна и как частица. Иными словами, обнаружился объект, подчиняющийся двум взаимоисключающим друг друга закономерностям.

При этом важно отметить, что речь идет о выбитом из атома электроне. Что же касается природы электрона, вращающегося в атоме на стационарной орбите, то она нам в принципе неизвестна. Так называемое “электронное облако” - это не научное, а чисто дидактическое понятие. Иными словами обнаружилось, что принципиально неведомый нам электрон ведет себя так же антиномично, как ведет себя принципиально неведомый нам “мир как целое”!

Это открытие повергло ученых в замешательство и вынудило их в лице Бора обратиться к тем сферам, из которых наука некогда вышла, а именно к сферам философским. Ведь обнаруженный эффект по меньшей мере означал то, что мы столкнулись с (ничтожно малым, "элементарным"!) предметом, который выглядел столь же запредельно, столь же парадоксально, как все мироздание в целом!

В лице Бора наука открыто признала, что провозглашенный ею парадокс дополнительности - это парадокс не столько электрона, сколько теоретического мышления как такового, что в электроне мы столкнулись в первую очередь с проблемой теоретизирующего интеллекта, т.е. с той же самой проблемой, с которой мы имеем дело когда анализируем “мир как целое”. "Всякое истинное глубокое природное явление, - писал Бор, - не может быть определено однозначно с помощью слов нашего языка и требует для своего определения по крайней мере двух взаимоисключающих дополнительных понятий."

Итак, электрон - это объект, который существует в двух взаимоисключающих друг друга (как до сих пор это происходило только в мире как целом) способах бытия. Но коль скоро в каком-то элементе мира (его элементарной частице) обнаруживаются всеобщие мировые проблемы, то стало быть, эта элементарная частица в каком-то отношении столь же тотальна, как и весь мир! Элементарная частица - это другой полюс того парадоксально-необъятного мироздания, которое описывается лишь в дополнительных категориях. Но тем самым эти полюса сами способны выступить как дополнительные, как два дополнительных “начала”, как две дополнительные “единицы”!

В самом деле, что представлял собой так называемый Большой взрыв? С чего начинался мир? С какой своей “единицы”? С себя как сразу всей полноты всего или с элементарной частицы? Разве не ясно, что для того чтобы возникнуть (в процессе Большого взрыва), для того чтобы “начаться”, миру необходимо было определиться, соотнестись с самим собой, удвоиться? По существу своему Большой взрыв являлся “созданием из ничего” некой неопределенной бесформенной лишенной всякой структуры протоматерии, из которой через одну стомиллиардную наносекунды после взрыва как раз и начали формироваться элементарные частицы, как того и требует логика удвоения, логика дополнительности. Выделение из протоматерии (о которой невозможно даже сказать, что она “была”, ибо она лишь стремилась стать) одной единственной элементарной частицы привело к структурированию всего мироздания со всеми его телами и закономерностями.

Итак, для того чтобы явиться истинной бесконечностью, бесконечность должна парадоксально соотнестись с самой собой, должна "сжаться" до размеров собственного элемента, должна "дополниться" им, должна удвоиться! Вот иной оборот принципа дополнительности, на котором хотелось бы заострить сейчас внимание. На собственно философском уровне этот же принцип можно сформулировать следующим образом: мышление требует логической оппозиции. Всеобъемлющая теория, теория как бы примиряющая все точки зрения, должна уметь парадоксально соотнестись сама с собой, должна раздвоиться на две оспоривающие друг друга логические тотальности.

Разумеется, классическая всеобъемлющая теория такой задачи перед собой не только не ставит, но напротив стремится объединить в себе "все", стремится "снять все противоречия", не допускает рядом с собой никакого "инакомыслия". Но в конце концов диалогический, "дополнительный" подход сформировался в контексте именно этого "имперского" типа теоретизирования, ибо именно его он оспаривал. Эти противоречивые тенденции, это стремление к всеохватывающему синтезу с одной стороны, и формулировка бытия как коренного парадокса - с другой, быть может, самая примечательная особенность всей европейской философии. Однако лишь с Нильсом Бором эта особенность достигла своего предела, стала символом интеллектуального состояния нашей эпохи. То обстоятельство, что Бор обнаружил парадокс дополнительности именно в такой "трезвой", в такой "точной", такой прагматической области человеческого духа, как наука, позволяет нам совершенно другими глазами взглянуть на предисторию этого парадокса.

В частности, на примере электрона мы наглядно видим, как бытийствует и разрешается кантовская антиномия. Подобно электрону, являющемуся то волной то частицей, мир как целое то имеет начало во времени и пространстве, то не имеет его; то имеет своей причиной Творца, то полностью самодостаточен.

Более того, в свете проблем современной физики мы способны сегодня гораздо глубже оценить и саму религиозную реальность, попытаться разработать теологию дополнительности, т.е. такую теологию, для которой конкретные религиозные представления не только будут формально уживаться с требованиями "Билля о религиозной свободе", но и его предполагать. Прежде всего обратимся к той религии, в которой, как уже было сказано, парадокс этот зародился, а именно к христианству.

Первенец сатаны

Разумеется, в первую очередь христианство прославилось противоположной тенденцией. Все мы хорошо знаем, что в истории человечества трудно найти такого идеологического империалиста, которым долгое время являлось христианство. В сущности все порожденные в нашем веке тоталитарные режимы несут в себе импульс христианского мессионизма, воспроизводят его универсалистский пафос, представляют собой отчужденную форму именно церковной идеологии.

В свое время Юрий Афанасьев в таких словах полемизировал с идеологической монополией коммунистов: "На знамени КПСС написан гегелевский закон единства и борьбы противоположностей с ее идеей "снятия". Якобы главный механизм развития природы и общества - это борьба "полюсов" вплоть до уничтожения одного другим. Я говорю "якобы", потому что новейшие научные изыскания, та же теория "дополнительности" Нильса Бора, опровергают этот "закон". Развитие в природе и обществе происходит не за счет "снятия", а путем сочетания противоположностей, компромиссов, рождающих новые реалии". Юрий Афанасьев об этом не упоминает, однако общеизвестно, что Гегель не сам этот закон придумал, что он усвоил его из христианского катехизиса. Действительно, идея "снятия", идея "упразднения Закона" как необходимого этапа становления христианства является основой церковного учения. На эффекте противопоставления "ветхого" и "нового", "формального" и "духовного" строится 90% христианской проповеди.

Итак, девиз, прочитанный Юрием Афанасьевым на красных знаменах, перекочевал туда с христианских хоругвий. Но ведь и принцип дополнительности не на пустом месте зародился! Он зародился из того же сопоставления "ветхого" и "нового". Действительно, отношение христианства к иудаизму всегда было явно отмечено двумя противоположными тенденциями. С одной стороны христианство понимает себя как предельное выражение иудаизма, призванное его заместить, но с другой стороны оно всегда было вынуждено считаться с этой предшествующей себе исторической фазой как с суверенной.

Иудеи очень скоро были объявлены церковью "богопротивным племенем", более того, племенем ответственным за смерть самого Бога. И в то же время учение Маркиона (II-ой век), отвергающее Ветхий Завет и пытающееся представить иудеев антиподами христиан, было решительно осуждено церковью. Маркион возводил закон Моисея к сатане, опираясь на евангелие от Иоанна, в котором отцом фарисеев признается "дьявол" (8.44). Однако ученик евангелиста Иоанна, Поликарп Смирнский, все же назвал "первенцем сатаны" не иудеев, а самого Маркиона.

По мере распространения христианства положение иудеев становилось все тяжелее. К концу средневековья еврейский народ подвергся казалось бы уже тотальной демонизации, казалось иудаизму не оставалось уже никакой доли в христианском мире. И все же существует одно обстоятельство, которое позволяет взглянуть даже на средневековое отношение христиан к иудеям несколько в другом свете. Действительно, ведь даже при всем презрении к евреям, при всей убежденности, что иудаизм - это религия духовно слепых людей, христианство оставляло ему право на существование. В средневековой католической Европе (а прежде всего мы говорим именно о ней) никакие иноверцы кроме евреев этого права не имели. Любые средневековые еретики, т.е. люди, уклонившиеся от "генеральной линии" католицизма, и при этом отказывающиеся отречься от своих убеждений, безжалостно истреблялись. Так, приверженцы альбигойской ереси, распространившейся в XII-XIII веках во Франции, уничтожались целыми общинами и были в результате полностью искоренены. Немаловажная деталь: альбигойская ересь (в восточной Европе известная как богомильство) являлась средневековой формой все того же маркионизма! Т.е. учением, признающим "Ветхий завет" - порождением диавола, а иудаизм соответственно - разновидностью сатанизма. Но церковь истребила эту антииудейскую ересь, а евреев оставила в живых. Когда через столетия альбигойство возродилось уже в лице фашизма, предпочтения римского престола, к сожалению, не были выражены в столь решительной форме.

Хотя нет никакого спора о том, что "гегелевский" компонент в течение веков преобладал, что идеология церкви была по преимуществу имперской, в то же время невозможно отрицать, что именно в церковном учении впервые были сформулированы плюралистические принципы теории дополнительности.

Два завета

Итак, вопреки настояниям и чаяниям Маркиона, церковь ввела в состав своего канона не только свои собственные священные книги (книги "Нового Завета"), но также и священные книги иудаизма (книги "Ветхого завета"). Но тем самым христиане создали откровенно двучленный источник - Библию. По самой своей структуре Библия - это двоящийся, готовый к соотнесению с самим собой текст. Библия - это источник, который предполагает именно Два Завета, который вынуждает человеческий ум постоянно соотносить их, а стало быть Библия является бесконечным источником, для своей определенности не нуждающимся ни в чем внешнем.

Следующим не менее выразительным примером "дополнительного" мышления может служить фундаментальный церковный догмат о двойной природе Христа. Согласно этому догмату Бог и человек сосуществуют в Иисусе Христе "неслиянно и нераздельно". Таким образом согласно церковному определению Богочеловек - это не что-то третье, синтетическое (как это мыслится, кстати, в античной мифологии и в христианских ересях монофизитства и монофилитства). По мысли отцов церкви, соединившись, Бог и человек не порождают третьей реальности, подобно тому как кислород, соединившись с водородом, создает воду. Согласно христианской догматике, Богочеловек сочетает в себе свойства Бога и человека точно так же, как электрон сочетает в себе свойства волны и частицы.

И этот сформулированный уже в самом истоке христианства "принцип дополнительности" в том или ином виде прослеживается на протяжении всей христианской истории. Этот принцип двойственности и диалогизма мы встретим в герменевтическом круге Августина Блаженного, сформулированном следующим образом: "прежде чем поверить, необходимо понять, прежде чем понять, необходимо поверить". Т.е. в круге, в котором Разум и Вера исходно выступают как две взаимоисключающие, дополнительные гносеологические категории. И мы узнаем, разумеется, этот принцип в схоластической теории "аналогии бытия" Фомы Аквинского, в которой в качестве "электрона" выступает понятие "бытие", могущее в зависимости от условий пониматься тот как "субстанция", то как "акциденция".

Ну, и, наконец, в наши дни, этот принцип начинает давать о себе знать в пусть пока еще и робкой, но все же явно обозначившейся церковной готовности воспринять иудаизм в качестве равного суверенного партнера, в качестве религии, равнозначной самому христианству. "Подлинный христианский катехизис должен подтвердить актуальную ценность всей Библии. В действительности первый Завет не превратился в ветхий под воздействием нового. Он остается его корнем и источником, основанием и обетованием" - гласит нашумевшее в свое время "Обращение французского епископата".

И все же шаги эти, увы, слишком робкие и никакой серьезной теологией не обеспечиваются. В своем отношении к иудаизму современное христианство топчется на месте, в лучшем случае лишь с опаской повторяя вопрос католического теолога Метца: "Готово ли и способно ли христианство - и если да, то в какой мере - признать мессианскую традицию иудаизма в ее неотчуждаемой самобытности, признать ее продолжающееся мессианское достоинство - и при этом не предавать и не унижать содержащуюся в христианстве христологическую тайну?"

Принцип дополнительности не только требует положительно ответить на этот вопрос, он утверждает, что христианская самобытность только тогда и возможна, когда она сопрягается с иудейской самобытностью. Но в чем эта иудейская самобытность состоит? В каких отношениях с принципом дополнительности находится сам иудаизм?

Святое и будничное

Прежде чем ответить на этот вопрос, важно отметить, что иудаизм ничего не постулирует и ничего не выводит, ибо вообще не имеет никакого отношения к теоретическому мышлению. Рисуемые им картины полисубъектности мира не отражают антиномизм теоретического разума, а являются "мифом", т.е. как бы выговариваются самим миром. Иными словами, парадокс дополнительности характеризует в иудаизме не столько проблемы теоретизирующего интеллекта (как это имеет место в христианской догматике - продукте именно этого интеллекта), сколько само Мироздание! Соответственно дополнительность просматривается в иудаизме не в своем четком боровском варианте (пересечения несводимых друг к другу закономерностей в одном объекте), а в более общем парадоксе удвоения бытия.

Пожалуй, главное, в чем явственно присутствует этот парадокс, так это в паре Святое и Будничное. Единый мир достигает определенности, внутренней соотнесенности, будучи разверзнутым на два дополнительных друг другу единства, на два мира: мир Будничного и мир Святого. Как это выглядит?

От мира "как целого" отделяется небольшая часть (Израиль) и объявляется точно такой же тотальностью, как и весь мир. При этом понятно, что и весь мир после такого отделения трансформируется, т.е. оказывается уже не прежним "единым миром", а миром Будничного. Обратим внимание: слово тевель, будучи написанным через букву "тав" , означает вселенную, а будучи записанной через "тет" - урожай, от которого еще не отделили для храма положенной ему доли, урожай, который не разделился еще на Святое и Будничное. Причем это отделение в свою очередь целиком лежит в логике отделения Хавы от Адама, т.е. в логике взаимоотношения мужского и женского начал, о чем более подробно я буду говорить ниже.

Итак, согласно иудаизму Мир становится самим собой, становится кошерным, т.е. "годным" лишь после того, как от него отделяется Израиль. Благодаря избранию Израиля Мир в системе иудаизма как бы удваивается, как бы сталкивается с самим собой. "У Господа Бога твоего, небо и небеса небес, земля и все, что на ней, но только отцов твоих благословил Господь, и избрал вас из всех народов" (Дварим 10.14). Или как сказано в Мехилте де р.Ишмаэля: “Я Бог всех обитателей мира, и все же связал Мое имя только с Израилем”.

Мироздание, человеческий род, включающий в себя Израиль - это “все”. Но и Израиль, “ради которого создан мир” - это “все”. Иными словами в системе иудаизма Мироздание (под которым в пределе мыслится каждый отдельный человек, ибо ему вменяется верить, что “ради него создан мир”) существует в двух формах, в форме Человечества и в форме Израиля. Эта вера многократно в день свидетельствуется иудеем в тех многочисленных благословениях, которые он по разному поводу произносит и которые начинаются одной и той же формулой: “Благословен Ты, Господи Боже наш (т.е. Израиля), Царь мира...”

Признавая часть мира в качестве его дублера, выделяя элемент мира в качестве противостоящей всему мирозданию тотальности, иудаизм без всякого сомнения опирается именно на ту логику удвоения бытия, которую мы обнаруживаем в боровском принципе дополнительности.

Между прочим эта логика может быть усмотрена также и в описании сотворения мира: “В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была хаотична и тьма простиралась над бездной и Дух Божий витал над водами. И сказал Бог: “Да будет свет” и стал свет”. Ведь это описание вполне соответствует картине Большого взрыва, когда из протоматерии путем формирования элементарных частиц возник наш мир. Ведь “создание света” - это и есть “отделение” от мира элементарных частиц, сопровождающееся по мнению ученых мощным излучением.

Но при этом важно отметить и другое: традиционный комментарий к Торе открывается вопросом: почему Тора начинается именно со слов "В начале...", а не со слов: "месяц сей будет для вас началом месяцев...", т.е. не с первой заповеди, данной сынам Израиля? Сам этот вопрос невольно подразумевает определенное двуначалие Торы: фактическое - всеобщее, и "идейное" - израильское (ведь "ради Израиля творится мир")

Однако, очевидно, что эта "сюжетная" проблема двуначалия Торы оборачивается уже вполне последовательной идеей двуначалия мира. Если опустить "новые года" деревьев и животных (необходимые для подсчета их возраста, учитываемого при жертвоприношении), еврейский календарь также отчетливо имеет два истока в соответствии с двумя истоками мироздания и двумя началами Торы: Один новый год празднуется 1-го тишрея, в дату соответствующую седьмому дню творения, в день выхода мира из рук Творца, а второй - 1-го нисана, т.е. в месяц исхода сынов Израилевых из Египта, как сказано "месяц сей да будет для вас началом месяцев".

Счет лет (солнечный цикл) ведется от 1-го тишрея, счет месяцев (лунный цикл) от 1-го нисана. Первый имеет отношение ко всему мирозданию (в Рош Гашана и Иом Кипур судятся все народы, а не только Израиль), второй только к Израилю (согласно этому календарю велся счет правления израильских царей).

Весьма характерна так же и дополнительность устного и письменного Слова. Все религии строятся на дополнительности источника (“Писания”) и его интерпретации (“Предания”). Эта дополнительность принадлежит логике того герменевтическому круга, о котором писал еще Августин. Однако в случае иудаизма эта герменевтическая оппозиция: “все заключается в тексте” - “все заключается в его понимании”, дополнительно усиливается самой традицией.

Так во времена Храма существовал четкий принцип, разрушенный по естественным причинам вместе с самим Храмом: Устную Тору - запрещено записывать, Письменную Тору - запрещено произносить на память. Но как характерен в этом отношении сам парадокс миротворения, в том виде в каком он преподан иудейской традицией. Все мы хорошо знаем, что мир творился Божественным Словом. Но каким именно Словом, ведь Слово раздвоено?

Оказывается, что мир антиномически творился и тем и другим Словом. Ведь в Письменной Торе НАПИСАНО: "И СКАЗАЛ Бог...", но в Устной СКАЗАНО: "НАПИСАЛ...", т.е. сохранено устное предание о том, что именно буквами, письменным текстом предвечной Торы творил Бог мир!

И конечно же, дополнительность должна быть усмотрена в двух взаимоисключающих друг друга именах Всевышнего, одно из которых "родовое" (элоким) отражает качество строгого суда и обнаруживает себя в проявлениях жестких законов, в частности законов природы, а другое собственное (четырехбуквенное) имя отражает Его качество милости, т.е. личную обращенность к мирозданию.

И, разумеется, принцип дополнительности можно явственно проследить в истории раскрытия этих имен (качеств) в "нижнем мире", т.е. в истории праотцов еврейского народа. Ведь история эта вся насквозь проникнута противостоянием претендующих на одно и то же избрание братьев: Авраама и Лота, Ицхака и Ишмаэля, Иакова и Эсава, Йосефа и братьев. Последствия этого противостояния прослеживаются на протяжении всей еврейской истории начиная с разделения на Северное и Южное царства и кончая расхождением между митнагедами и хасидами, а в последнее время также и между харейдим и религиозными сионистами. И разумеется, это же противостояние отражается в учении о пришествии двух Мессий - Бен Давида и Бен Йосефа.

К сказанному остается только добавить, что "внешние" конфликты всех ныне существующих религий иудаизм также объясняет этим противостоянием братьев. В глазах иудаизма все существующие ныне религии - продукт конфликтов, имевших место в семье патриархов. Так если себя самого иудаизм возводит к Иакову, то ислам он производит от Ишмаэля, а христианство от Эсава. Более того, даже существующие ныне восточные религии по мнению комментаторов основаны потомками Авраама (от Ктуры).

В контексте заявленного выше предположения, что христианская самобытность только тогда и возможна, когда она сопрягается с иудейской самобытностью, особый интерес представляет, разумеется, взаимоотношение Иакова и Эсава.

Братья навек

Как известно, Эсав - это не просто брат Иакова, но его близнец, которому предназначалось наследие Авраама и который был преимущественно возлюблен Ицхаком. Возводя христианство к этому родоначальнику, иудаизм по-своему признает исключительную к себе близость этой религии, можно даже сказать ее онтологическую равнозначность. Но кроме того, этим образом иудаизм поразительно точно схватывает также и специфику того напряжения, которое царит между двумя религиями - ведь ответственность за это напряжение несет не только злодей Эсав, но и сам всеблагой Создатель. Ведь это был именно Его замысел: раздвоить избрание, столкнуть братьев в одном акте рождения и тем самым исходно поставить их в конкурентные отношения относительно первородства. Не увидеть в этом образе противостоящих друг другу братьев то же самое противостояние "Ветхого" и "Нового" Заветов, которое преследует христианство на протяжении всей его истории, просто невозможно. Там где написано Эдом - читай Адам, т.е все человечество.

Причем "спланированное" Всевышним расщепление первородства, раздвоение избрания - только одна из притч об "удвоении бытия", о дополнительности. Разумеется, традиционно Эсав трактуется как неисправимый злодей, как своеобразный "первенец сатаны" (в духовной сфере его именем символизируется демонический мир). Такой категорически негативной оценки Эсава всецело придерживались уже пророки, подразумевающие под сынами Эсава эдомитян. Ее целиком поддержали мудрецы Талмуда, относящие к потомкам Эсава Рим. И ее однозначно разделяли все средневековые законоучители, отождествляющие Эсава уже с "духовным Римом" - с Церковью. Однако, во-первых, демонизация Эсава Иаковом всегда носила прежде всего оборонительный характер, а во-вторых, сегодня, когда под Эсавом стала подразумеваться уже вся европейская цивилизация, его злодейство явно стало утрачивать свою однозначность. Думается, что стоит только христианам действительно пересмотреть свое отношение к иудаизму, стоит только им всерьез отнестись к своему корню и не только искренне отказаться от задачи крещения еврейства, но и признать справедливость всех религиозных притязаний иудаизма, как в иудейском лагере общая оценка Эсава вполне может измениться. В мою задачу не входит предлагать здесь какую-либо конкретную "теологию дополнительости", т.е. рассматривать, каким образом сами подходы иудаизма и христианства можно представить как дополнительные. Мне важно было показать здесь, во-первых, саму принципиальную возможность этого, а во-вторых, готовность самих этих мировоззрений к подобному диалогу.

Однако разработка такого рода теологии представляется мне черезвычайно актуальной. И дело тут не только во взаимоотношениях иудаизма с христианством, которые почти целиком определяются христианской стороной. Дело в том, что с возникновением сионизма проблема дополнительности европейского и еврейского миров перестала быть внешней для иудаизма проблемой, но превратилась в напряженнейшую внутреннюю проблему.

Будущее сионизма

Можно сказать, что в условиях современной рационалистической цивилизации еврейское бытие расщепилось на традиционное и модифицированное. Ортодоксальная религиозность с одной стороны и светская сионистская идея национальной независимости с другой - породили то, что именуется сегодня государством Израиль.

Статус-кво, сложившийся между двумя этими еврейскими формами бытия и позволяющий светской и религиозной общинам оставаться одним народом, не есть нечто случайное, что со временем должно исчезнуть по причине своей "недемократичности". Напротив, статус-кво - это быть может, самое существенное, продуктивное и характерное явление в современном еврейском космосе. В израильской государственности столкнулись лицом к лицу две взаимоисключающие друг друга концепции еврейства - традиционно религиозная и секулярно национальная, построенная на тех общих принципах понятия "нации", которую разработала универсальная европейская цивилизация.

Новое время превратило еврейский народ из “объекта” классической теории в “объект” теории квантовой. Два понятия: еврейство как нация и еврейство как религиозная община были присущи в прежние времена одному и тому же национальному бытию. Однако оказавшись в поле идей европейского просвещения, эти понятия расщепили это бытие, раскололи прежде единый еврейский народ на два никак не соприкасающихся и враждебно относящихся друг к другу сообщества. На два сообщества, которые казалось бы никогда не должны были оказаться в "одной лодке".

В самом деле, приветствуя возвращение в Сион, ортодоксальный иудаизм к созданию государства никогда не стремился, оставляя инициативу в этом вопросе исключительно небесам. Светский же сионизм, свободный от иудейских "предрассудков", вполне мог бы удовлетвориться и Угандой. Пути ультраортодоксов и сионистов настолько расходились, что по идее картина современного еврейского космоса должна была бы быть принципиально другой. Согласно "классической" политической логике, Эрец Исраэль должна была сегодня целиком входить в состав Иорданского королевства, и на его территории в образцовом мире с арабскими соседями должны были бы обитать 200-300 тысяч ультраортодоксов. С другой стороны, приблизительно такое же количество светских евреев доживало бы свой век в Уганде, центре для еврейского мира не более значимом, чем Биробиджан.

Именно то, что две эти непроницаемые друг для друга "утопии" были соединены, именно то, что они совершенно по-боровски пересеклись в одном "объекте" (Эрец Исраэль), сделало возможным феномен израильской государственности с его пятимиллионным населением, блестящей армией и Законом о возвращении.

Старый (религиозный) и новый (светский) ешувы не смешались и не породили чего-то третьего; напротив, сосуществуя рядом, онтологически они остались именно дополнительными. Каждая из общин придерживается своей концепции израильской государственности, концепции, которая остается несовместимой с противоположной, и статус-кво является прямым выражением этой парадоксальной действительности.

Однако сознание плодотворности данной ситуации, к сожалению, не проникло в сознание ни той ни другой стороны. Здесь не место выяснять, каким образом светские израилитяне, казалось бы, призванные самой историей послужить мостом между европейской и еврейской культурой, провалили свою миссию и выступили в качестве классических рационалистов имперского толка, видящих в иудаизме лишь нагромождение предрассудков и воюющих с ним. Но здесь важно отметить, что в определенной мере наведение такого моста все же произошло. За выполнение миссии сопряжения национальных концепций взялись сами верующие, то их крыло, которое именуется религиозным сионизмом. Выглядящие по-светски открытыми, носители вязаных кип одновременно являются совершенно ортодоксальными иудеями. Однако вполне своеобразный и легко узнаваемый образ "поселенца" не есть результат некоего усредненного "синтетического" мировоззрения, этот образ порожден все тем же статус-кво.

Религиозный сионист принадлежит двум взаимоисключающим друг друга мирам, не создавая при этом в собственном смысле слова третьего мира. Единственным работающим мировоззрением религиозного сионизма может быть поэтому только принцип дополнительности. В самом деле, хотя общая концепция религиозного сионизма формально остается весьма далека от боровской, фактически только это движение распознало в расщеплении израильской нации на два лагеря какой-то смысл. Р.Кук придерживался однозначно гегелианских воззрений. Его представление о том, что сионисты-социалисты вопреки собственным убеждениям выполняли волю Создателя, легла в основу религиозного сионизма. Не секрет, что само это представление в значительной мере коренилось в тех же штудиях социалистов-гегелианцев, с которыми р.Кук полемизировал. Однако вопреки декларированной р.Куком монистской концепции, практика религиозного сионизма оказалась именно диалогической. Главным постулатом религиозного сионизма явился постулат единства (исходно расщепленной в соответствии с ее самоопределениями) израильской нации.

Сегодня, когда традиционные идеалы сионизма переживают серьезный кризис, когда общество катастрофически расколото, все твердят о кризисе религиозного сионизма, не затрудняя себя сознанием того, что кризис этот постиг все израильское общество, что раскол израильской нации на два уже действительно никак не пересекающихся народа уничтожит ее даже скорее, чем арабский террор. И "государство галахи", и "чисто демократическое" государство, свободное от своего "еврейского характера" - равно нежизнеспособны и равно непривлекательны.

Если у Израиля действительно есть какое-то будущее, то в этом будущем принцип дополнительности еврейского космоса останется основным принципом его бытия. Для Израиля жизненно важно разработать теологию дополнительности.

ИЗГНАНИЕ ШЕХИНЫ

Еврейский эрос

Выше мы сопоставили две хронологии: научно-историческую и традиционно иудейскую. Мы попытались синхронизировать возникновение рационализма, как датирует его Карл Ясперс, выдвинувший идею Осевого времени, с тем, что сообщает в связи с этим еврейское предание. Как мы помним, сокрытие Шехины (Божественного Присутствия), начавшееся при разрушении первого Храма, завершилось практически ее полным изгнанием во времена второго Храма. Мудрецы молились об искоренении из мира страсти к идолослужению, приведшей к разрушению Святилища и пленению народа. Именно из Святая Святых выпрыгнула тогда в виде молодого льва эта роковая страсть. Она была предана Богом в руки мудрецов и запечатана ими. Но при этом жажда служить светилам исчезла одновременно с пророческим даром. Общение с Богом сошло на иной уровень, на уровень Святого Духа. Так в мир пришел рационализм.

К этому следует теперь добавить, что оставленная в силе сексуальная сфера (а ниже в той же агаде рассказывается, как мудрецы пытались повлиять и на эту греховную склонность) также признается восходящей к тому же высокому источнику (Святая Святых)! И то, как эволюционировала сексуальная образность в различных религиозных представлениях в связи с описываемыми в Гемаре событиями, и хотел бы я здесь проследить.

Начать следует, по-видимому, с того, что Присутствие Всесвятого, Шехина, является в иудаизме важнейшей духовной категорией. С одной стороны - это некое непосредственное Божественное проявление в мире, благодаря которому человек может вступить с Ним в глубокие и полные взаимоотношения, но с другой стороны, под Шехиной обычно понимается также и женское начало в Боге. Обычно для этого используются другие собственные имена, так называемые женские "парцуфим" - Има (Бина) и Малхут (Нуквей де-Зейер), но при этом признается, что Шехина целиком соответствует одному из этих парцуфим (Малхут). Согласно учению Зоара, развитом и углубленном р.Ицхаком Лурией, в Боге имеется два начала: мужское и женское. Более того, "зивуг" - соитие признается в каббале основной категорией миротворения. Впрочем, уже в Мидраше (Берешит Раба) рассказывается, что после того как мир был сотворен, Всевышний занят лишь тем, что сочетает брачные пары: "дочь такого-то - такому-то мужчине".

Одновременно считается, что грех Адама нарушил "единство Всесвятого, да будет Он благословен, и Шехины Его" (так злодей-сын не может не омрачить своими преступлениями супружеских отношений своих родителей). Призвание Израиля состоит в том, чтобы искупая мир, воссоединить Небесную чету. "Во имя единства Всесвятого, да будет Он благословен, и Шехины Его" - с таким посвящением, с такой интенцией благочестивые евреи совершают множество действий, начиная от наложения тфиллин и кончая близостью с собственной женой.

Но вернемся ненадолго к священной истории. В Мидраше (Берешит Раба 19,7) рассказывается: "Первоначально Шехина была в нижнем мире, грех Адама изгнал ее на первое небо, грех Каина - на второе, поколение Эноша - на третье, поколение потопа - на четвертое, поколение башни - на пятое, люди Сдома - на шестое, египтяне времен Авраама - на седьмое. Встал Авраам и свел Шехину на шестое небо.., встал Моше и свел Шехину на землю". Но максимальное проявление Шехины в мире произошло в тот момент, когда обетования Торы сбылись, когда был построен Храм. "В тот день, когда заложил Шломо основу для дольнего Храма, обустроила Госпожа Храм для Царя. И вместе основали обители свои, и сиял Ее лик полноценной радостью. Тогда все пребывало в радости - вышнее и нижнее" (Зоар 3.74а)

Итак, этот труд искупления, максимальный его успех был достигнут именно тогда, при царе Шломо. Именно в этот период Присутствие, Шехина Божия была и максимально проявлена в мире, и максимально обращена к Всесвятому. Несколько органистично, но в то же время достаточно образно мудрецы уподобляют эту ситуацию полнолунию, которое составляет лишь один-два дня в течении месяца, все же остальное время луна либо убывает, либо прибывает.

Как бы то ни было, после смерти Шломо Шехина стала мало по малу отворачиваться от евреев, а с разрушением Первого Храма, или точнее после молитвы мудрецов, произнесенной в первые годы второго Храма - отправилась в изгнание, изгнание продолжающееся и по сей день.

Но почему именно "зивуг" лежит в основе иудейской концепции миротворения? Почему основным занятием Всевышнего после того как мир вышел из Его рук, является "сочетание брачных пар"? Не о том ли же самом говорили сексуально озабоченные греки, когда во всех стихиях улавливали присутствие Эроса?

Прежде чем ответить на эти вопросы, прежде чем разобраться в различных религиозных парадигмах, обращающихся к сексуальным образам, стоит вообще определить особенность логики сексуальной сферы, во всяком случае как понимает эту логику Писание.

Согласно простому пониманию слов Торы Адам (человек) до сотворения Хавы был не андрогин (такая трактовка в иудаизме присутствует, но она явно привнесена из эллинского мира), а мужчина, т.е. понятие человека и мужчины исходно совпадают. Женщина отделяется от вполне полноценного в этом отношении человека, с тем чтобы стать его помощником. Женщина отделяется от мужчины совершенно так же, как Израиль отделяется от мира, отделяется от народов. При этом отделении происходит удвоение реальности, возникают две равные во всем тотальности. Благодаря генетическим открытиям нашего века мы хорошо знаем, что представления Торы о том, что именно женщина производна от мужчины, а не наоборот, совершенно верны, ибо мужчина сочетает в себе два начала, мужское и женское (Х и Y хромосомы), а женщина дублирует два женских начала (ХХ хромосомы). Как бы то ни было, легко заметить, что противостояние мужского и женского - это не простая симметричная оппозиция. Мужское - это всегда (уже!) сочетание мужского и женского, в котором женское присутствует потенциально, в то время как само женское - всегда обособленный от мужского мир. Мужское начало безо всякой потери для себя стремится овладеть женским началом, более того, оно только благодаря этому стремлению (этому сочетанию) и живо, женское же начало навсегда сохраняет амбивалентную отстраненность.

Таким образом, согласно Торе мужское начало самодостаточно (ибо содержит оба начала), а женское - производно. Мужчина - это как бы полноценный человек, человек способный существовать сам по себе, женщина - человек сопутствующий, "помощник", и в то же время они совершенно равны в своей человечности. Таким образом в женщине человек раздваивается, выносится во вне, предстает как иная тотальность, иной человек. И если эти тотальности и могут вновь достичь единения (вступить в брак), то осуществить его, как говорится в Гемаре, так же трудно для Бога, как разверзнуть воды Чермного моря.

Мужское и женское

Однако при этом просто невозможно не обратить внимания на то, что логика ассиметрии мужского и женского начал полностью соответствует логике ассиметрии двух физических закономерностей: как мужчина это всегда уже сочетание мужского и женского, а женщина изолированное существо, так и перенос вещества всегда жестко сцеплен с переносом энергии, всегда представляет собой сочетание этих переносов, в то время как волна - это только перенос энергии.

Таким образом можно сказать, что с таким трудом создаваемый Богом из мужчины и женщины единый человек соответствует боровскому электрону. При этом можно отметить еще одно сходство: как мужчина и женщина не синтезируются в стерильных андрогинов, но порождают подобных себе мужчин и женщин, волна и частица, встретившиеся в электроне, не “снимаются” в чем-то третьем, но сохраняясь формируют его. Но как тогда можно понять эту “встречу”? Как проинтерпретировать в терминах зивуга корпускулярно-волновой дуализм?

Зивуг, т.е. тот кратковременный момент специфического соединения супругов, который превращает их в “единую плоть”, на святом языке справедливо именуется “познанием” (“и познал Адам Хаву жену свою”). И в этом образе можно усмотреть ключ к пониманию всех прочих аналогичных (дополнительных) отношений. В частности, предельные теоретические идеализации не могут слиться в одну, не могут сняться одна другой, но зато они могут именно познать друг друга, могут открыться друг в друге. И эта мысль лежит в основе современной философии диалога. Но это значит, что логика фундаментальных теоретических идеализаций Нового времени, логика его некоторых научных теорий проникнута не столько идеей эллинского "синтеза", сколько идеей иудейского "зивуга"!

И вот здесь нам уже в самую пору отметить, что многочисленные религиозные системы народов, строящиеся на дуализме и рассматривающие противостояние мужского и женского как один из аспектов космических полюсов, совершенно не отдавали себе отчета относительно половой ассиметрии. Так Эмпедокл, пожалуй, единственный подобного рода дуалист среди эллинов, вовсе даже не разделял мировые полюса на мужское и женское, а описывал их как противостояние Любви и Ненависти, Дружбы и Вражды и т.д. Ни для кого не секрет и то обстоятельство, что (декларируемый лежащим в основе мира) античный Эрос был в значительной степени гомосексуальным, т.е. не исходил из различия полов как чего-то фундаментального даже в собственно любовной сфере. Вот, например, как звучит похвала Эросу в Платоновском диалоге "Федр": "Взирая на красоту мальчика... душа увлекается и получает теплоту, чувствует облегчение от скорби и радуется".

В других культурах, где действительно могут противопоставляться мужское и женское - они во всем равные симетричные полюса. Мужское и женское вместе создают единый дуалистический космос, а не образуют его каждый самостоятельно, как это предусматривает логика дополнительности полов, заявленная в Торе и так блестяще подтвержденная открытиями генетиков уже в нашем веке. Например, мужское начало - Ян и женское начало - Инь, лежащие в основе дуалистической концепции даосизма, рассматриваются в едином контексте противостояния совершенно симметричных полюсов, полюсов некоего космического цикла (холод и тепло, мрак и свет). Это спаренные, предполагающие друг друга (как левая сторона предполагает правую), а не дополнительные понятия. Аналогичная картина предстает и в индуизме. Митра и Варуна, отношения которых обладают определенной сексуальной окрашенностью прежде всего противостоят как во всем симметричные оппозиции: жизни и смерти, свободы и рабства, созерцания и действия.

Итак, нееврейский мир древности даже близко не приближался к идее "зивуга", т.е. к логике дополнительности логик. Но быть может самый интригующий оборот этой коллизии произошел с этим нееврейским миром древности при его обращении в христианство.

В самом деле, попытаемся рассмотреть в категориях "зивуга", в категориях "изгнания Шехины" феномен возникновения христианства. Христианство, как мы хорошо знаем, сформировалось к концу первого века, т.е. через 600 лет после решающей фазы изгнания Шехины, этого истока Осевого времени, этого истока рационализма. Религия эта возникла в ту минуту, когда апостол Павел провозгласил: "Нет уже иудея, ни язычника, нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе" (Гал 3.28.) Но объявившее себя религией, существующей по ту сторону пола, объявившее себя "общечеловеческой" версией иудаизма - христианство оказалось (осталось) в этом отношении сугубо мужским началом, началом строящимся на исходном сочетании мужского и женского. Синтезировав в себе оба начала, христиане, повинуясь классической логике, вообразили, что они "сняли" половые различия, что они "упразднили Закон". Но это оказалось иллюзией. В самом деле, христианство всегда сохраняет в себе в качестве рецессивного какой-то элемент иудаизма (например, христианская евхаристия содержит в качестве своей основы праздничный иудейский кидуш, а католики даже сохранили ритуальное омовение, против которого, как пытались нам внушить евангелисты, выступал их учитель). Иудаизм христианства рецессивен, латентен, но все же он всегда в нем присутствует.

Союз религий

Но сами христиане отшатнулись от логики "зивуга", они стали настаивать, что в своем великом синтезе "сняли" иудаизм, "упразднили" закон, вырвались за разделение на мужское и женское. Особенно саморазоблачительный вид подобной подмены "зивуга" (сохраняющего исходные формы) "синтезом" (исходные формы уничтожающим) можно наблюдать в собственно теологической сфере.

Действительно, откровение Бога Израиля через Иисуса Христа мыслится в этой религии как отношение Отца и Сына при посредничестве Святого Духа. Однако при этом даже несмотря на то, что Святой Дух на языке оригинала (т.е. на иврите) женского рода, в самой христианской теологии Он воспринимается опять же как начало мужское! Выглядит это крайне странно и даже противоестественно. В самом деле, если вы встретите случайно на улице прогуливающихся отца и сына, то вас конечно же такая сцена не смутит. Хотя отсутствие матери возбудит в вашей душе некоторое вопрошение. Однако если они поселятся по соседству с вами, то уже очень скоро вас начнет очень серьезно волновать вопрос: где же мать ребенка? где жена мужчины? что случилось? она погибла? бросила их?

Пара отец-сын настолько неполна, настолько ущербна, что в Святом Духе христиан вроде бы вполне естественно было усмотреть женское начало (тем более, что образ Троицы просматривается христианами именно в человеческой семье). Более того, в лурианской каббале, где мы сталкиваемся с (пятью, правда) "парцуфим", по крайней мере три из них это именно Отец (Аба), Сын (Бен) и Мать (Има). Более того, согласно р.Лурии доминирование мужского начала - это характеристика именно нашего мира, в мире грядущем должно преобладать как раз начало женское. Однако подобное видение женского начала в Боге представляется самим христианам чуть ли не кощунственным. С чего бы это?

Кто-то скажет, что вообще и Отец и Сын в отношении Бога - это лишь удобные образы. Но образы имеют смысл только тогда, когда они действительно чему-то соответствуют. Если мы последовательно исключаем противоположный пол, то в этом случае образы правильнее брать из ботаники, из сферы какого-нибудь почкования. Каким образом христианская троица оказалась моносексуальна? Может быть, ответ действительно состоит в том, что религия эта родилась на руинах Храма, потому что она бессознательно исходит из интуиции изгнания Шехины?

В самом деле, Святой Дух христиан и иудеев весьма и весьма разные понятия, но в то же время не может вызывать сомнений, что христиане стали использовать именно эту религиозную категорию не случайно. В ту пору когда пришли христиане, для иудеев Святой Дух уже означал низшую форму пророческого вдохновения, то, что пришло на смену изгнанной Шехине, пришло на смену женскому началу в Боге! Итак, христианство явственно несет на себе знак причастности к той катастрофе, которая имела место, когда Шехина оказалась изгнана из нашего мира, а еврейский народ - из родной земли. Христианство - это религия разрушенного Храма, религия изгнанной Шехины.

В завершении невозможно не сказать пары слов о напрашивающейся здесь интерпретации иудео-христианских отношений как проникнутых логикой "зивуга". В самом деле, мы отчетливо видим, что взаимоотношения иудеев и христиан пронизывает явственная асимметрия. Современный христианский мир стремится лучше понять иудаизм и не видит для себя в нем ни малейшей угрозы. Во всяком случае в западных церквях с пониманием относятся к иудео-христианству как национальной форме христианства евреев. Иудаизм же находит для себя подобное сочетание совершенно неприемлемым.

Эта асимметрия - яркий случай не полярности (при которой стороны предполагают друг друга), а именно дополнительности логик, т.е. яркий случай логики "зивуга". Еврей не может сочетать иудаизм с христианством по той простой причине, что любое такое сочетание уже будет христианством. Христианство же возможно исключительно именно как такое сочетание, христианство - это всегда иудео-христианство. Это буквально соответствует тому, как женское начало (Х хромосома) не может сочетаться с мужским (Y хромосома) и остаться при этом женским, в то время как мужское начало только благодаря такому сочетанию и возможно. Всякий еврей, рассчитывающий, что он может принадлежать одновременно обоим мирам, глубоко заблуждается. Крестившись, он будет принадлежать христианскому миру и только ему, какие бы мицвот он при этом не выполнял. Более того, сама его кажущаяся "бисексуальность" быть может и будет выглядеть чем-то приемлемым в нашем толерантном мире, но едва ли понравится Создателю, который именно в дополнительности фундаментальных логик, именно в разделении мужского и женского видит основу бытия мира и даже более того, собственного бытия!

С другой стороны, именно в этой асимметрии мы вправе усмотреть залог возможной нормализации отношений между Израилем и Церковью, т.е. усмотреть предпосылки для осознания противостояния обеих общин как вполне для них продуктивного.

В целом это отдельная тема, в которую я бы не хотел здесь углубляться из опасения за краткостью превратно быть понятым. Однако коль скоро сама мысль о возможности "брачного союза" между иудаизмом и христианством прозвучала, сделать кое-какие оговорки необходимо. В отношении подобного союза со стороны иудаизма заведомо не предусматривается никаких компромиссов ни со стороны галахи, ни вообще каких-либо религиозных основ. Пределом, на который может пойти в этом отношении иудаизм, могла бы явиться квалификация им христианства в качестве религии, соответствующей требованиям Всевышнего по отношению к сыновьям Ноаха. Таким образом праведники-христиане могли бы признаваться полноценными "праведниками народов мира". А это, разумеется, возможно лишь в том случае, если христиане со своей стороны признают правомочность и справедливость "оградительных" требовании иудаизма, если они действительно, наконец, “познают” иудаизм.