МЕТАФИЗИЧЕСКАЯ НАРКОЛОГИЯ (07.06.2001)

В поиске философской метафоры

В предыдущей своей статье я писал о том, что в иудаизме ангельские силы понимаются как силы, лишенные свободы воли, и в этом смысле как природные силы. В сущности, все живое имеет своего ангела, а каждое человеческое действие ангела порождает. Считается, что выполнение заповеди производит светлого ангела, а преступление порождает демона.

В свое время я писал, что платоническая философия является аналогом именно такого рода мистических представлений. То соответствие, которое прозревает мистик между предметами этого мира и идеями (ангелами) мира духовного, - это соответствие можно обнаружить также и с помощью рутинного платонического анализа, в ходе своеобразного поиска философской метафоры.

Например, мы вправе сказать, что сексуальные инстинкты – это аналог духовной любви. Одно тело стремится овладеть другим именно так же, как одна душа стремится соединиться с другой душой, как бы невольно символизируя собой духовную связь людей. А когда и души и тела стремятся к одному и тому же, пусть параллельному, единению, мы говорим, что эти мужчина и женщина любят друг друга. Именно поэтому взаимоотношения между мужчиной и женщиной радикально выделяются среди всех прочих человеческих отношений. Ибо символ (природный, естественный язык) здесь целиком накладывается на непосредственное духовное переживание.

Между тем сам природный сексуальный инстинкт никакой собственно человеческой любви не предполагает и существует сам по себе и помимо нее. Одни и те же телодвижения могут быть поэтому проявлением и любви, и безразличия, и даже ненависти.

Как бы то ни было, но именно обладая опытом человеческой любви, т.е. опытом солидарности с любой чистосердечной душой, мы можем увидеть в наших телесных сексуальных инстинктах некую аллегорию такого опыта.

Итак, даже любви, этому основополагающему духовному акту, мы находим явственный природный аналог. Но такого рода аналоги можно найти всему, в том числе и смерти. Иными словами, вполне возможно отыскать в этом мире предметы, которые представляют Ангела смерти, являются его символами.

Однако подойти к этому вопросу я бы желал со стороны, задавшись вопросом: чему в духовной сфере может соответствовать голод и насыщение?

Очевидно, что все той же любви, только на этот раз не избирательной, а общей. В самом деле, если дать голодному хлеба и при этом сказать доброе слово, то доброму слову он будет более признателен, нежели хлебу.

Еда и общение прочно увязаны друг с другом. Если кто-либо заглянул к кому-то в гости, то хотя бы символически на столе хозяина обязано что-то появиться. Еда, являющаяся с одной стороны источником нас самих, самой нашей плоти, с другой стороны является условием и формой любого человеческого общения. Согласно еврейской традиции каждая трапеза - это некая малая жертва, и если она не посвящается Богу, т.е. если не сопровождается молитвой и беседой о Торе, то считается идолослужением.

Итак, в пище есть элемент общения, в котором чтится наше человеческое достоинство, чтится независимо от наших заслуг.

Но здесь я бы как раз и хотел перейти к интересующему меня вопросу, к рассмотрению предметов, отражающих инфернальный мир.

В целом они хорошо известны, и подробно перечислены в Торе в качестве предметов, сообщающих ритуальную нечистоту, - это трупы человека и животных, разного рода выделения, экскременты и т.п. Тем не менее, существует еще один класс предметов, на вид не столь отвратительных, но в то же время куда более приближенных к своему ангелу, ангелу смерти, - и это наркотики.

В самом деле, попытаемся вдуматься, чему соответствуют в духовном мире наркотические вещества?

Очевидно, что наркотики пытаются выдать себя за то, чем является для человека еда. Они дают эйфорическое насыщение, имитируя тем самым пищу, т.е. являются природными аналогами лжи.

Не являясь изначальной необходимостью для организма, они приходят именно как такая необходимость, заявляя о себе как о чем-то столь же фундаментальном, как сама пища или вода.

Наркотики порождают того рода удовлетворение, которое дает нам пища (символ общения), и приносят те же страдания, что и отсутствие пищи, когда их нет, но сами при этом они пищей не являются (т.е. исходно мы можем прекрасно без них обходиться).

Сообщая наслаждение, превосходящее даже обычное насыщение самыми изысканными блюдами, наркотики вместе с тем не являются исходно необходимыми для организма веществами. Они имитируют пищу, они создают удовлетворение, аналогичное насыщению, и порождают впоследствии специфический голод. Таким образом можно сказать, что наркотические вещества отображают в природном мире духовное качество лжи.

Именно поэтому в наркомании нами справедливо усматривается одна из самых страшных бездн. Ложь в основе своей разрушает общение, делает связь между людьми невозможной, но там, где ложь стала физиологической необходимостью, там она на порядок глубже и безысходней.

Однако и среди наркотиков мы встречаем различие по одному существенному параметру. Есть наркотики подобные алкоголю, такие как, например, гашиш или барбитураты, которые, принося человеку удовольствие, вслед за тем приводят к страданию, пропорциональному полученному удовольствию. Даже привыкание к наркотику, превращение его в повседневный элемент, не изменяет того, что называется толерантностью. Здесь расплата прямо пропорциональна злоупотреблению, что характерно для «качества суда». Насколько мы солгали, насколько искусственно наркотически приободрились - ровно настолько же расплачиваемся за это опустошенностью.

Однако существуют наркотики, потребность в которых увеличивается в геометрической прогрессии по мере их приема, которые "леча" от себя самих, все глубже и глубже проникают в душу. Таков кокаин, и таков, конечно же, морфий.

Эти наркотики, таким образом, воспроизводят логику озлокачествления категории суда, логику превращения суда в чистое обвинение, в то, что на языке иудаизма именуется "ситра ахера", "обратная сторона", т.е. тот мир, властителем которого как раз и является Ангел смерти.

В “покоях” ангела смерти

Морфий несет с собой не просто смерть, во всяком случае не только ту телесную смерть, которую несет в себе обычный яд; - морфий приносит смерть всего человека, смерть, проникающую в саму его душу. Расплата здесь раз от раза все увеличивается, увеличивается в геометрической прогрессии.

Вот как описывается это состояние в рассказе Михаила Булгакова "Морфий": "Я, заболевший этой ужасной болезнью, предупреждаю врачей, чтобы они были жалостливее к своим пациентам. Не "тоскливое состояние", а смерть медленная овладевает морфинистом, лишь только вы на час или на два лишите его морфия. Воздух не сытный, его глотать нельзя... в теле нет клеточки, которая бы не жаждала... чего? Этого нельзя определить, ни объяснить. Словом, человека нет. Он выключен. Движется, тоскует, страдает труп. Он ничего не хочет, ни о чем не мыслит, кроме морфия. Морфия!

Смерть от жажды - райская, блаженная смерть по сравнению с жаждой морфия. Так заживо погребенный, вероятно, ловит последние ничтожные пузырьки воздуха в гробу и раздирает кожу на груди ногтями. Так еретик на костре стонет и шевелится, когда первые языки пламени лижут его ноги... Смерть - сухая, медленная смерть... Вот что кроется под этими профессорскими словами "тоскливое состояние".

Морфий царствует среди наркотиков, как лев среди зверей. Поэтому, если мы пожелали найти в природном мире какой-либо аналог Ангелу смерти еврейской традиции, то в первую очередь должны обратиться к морфию.

Мы лучше поймем это, если вспомним, что приведенные выше слова Булгакова автобиографичны. В период революции Булгаков страдал морфинизмом, от которого тем не менее сумел исцелиться, по-видимому, с помощью литературного творчества. По свидетельству его первой жены Татьяны Николаевны Лаппа, он делал себе по два укола морфия в день. Но по ее же свидетельству, в ту пору он и начал писать. «Там, в Вязьме, по-моему, он и начал писать; писал только ночами..., - впоминает Татьяна Николаевна, - Знала только название "Зеленый змий».

Как бы то ни было, но по всей видимости имеется прямая связь между тем морфинистским опытом, который Булгаков описал в своем рассказе, и тем Ангелом смерти, которого он вывел на страницах своего романа «Мастер и Маргарита».

Как и его современник Кроули, Булгаков весьма положительно воспринимал Сатану. Однако при этом Булгаков отнюдь не сатанист, во всяком случае не сатанист в христианском значении этого слова: Булгаковское увлечение образом Ангела смерти находило свое разрешение в литературных чтениях, а не в свальном грехе с привлечением домашних животных.

И объясняется это именно тем, что Воланд Булгакова гораздо ближе к еврейскому, нежели к христианскому образу сатаны. Воланд - не бунтарь, он не допускает шуток по отношению к Свету. Все его действия отмечены назидательной миссией, он наказывает порок. Он покровительствует даровитому литератору. Он выполняет поручения праведника, в частности, забирает души Мастера и Маргариты и препровождает их к себе в Покой. Наконец, он дает покой!

На память невольно приходит упомянутый мною в прошлый раз рассказ из Гемары (Хагига 4-5), в котором Ангел смерти раскрывает мудрецам значение слов Св.Писания и рассказывает, что продлевает годы жизни благочестивых раввинов.

Булгаковский Воланд отличается от еврейского Ангеля смерти разве что большей эмоциональной живостью и юмором. Но в целом он относится именно к такому типу духовных сущностей.

Одновременно обращает на себя внимание, что тот Покой, которого удостаиваются Мастер и Маргарита, явственно напоминает состояние морфийной эйфории. Булгаков твердо знал, чего он желает. Как опытный морфинист, он знал, что Ангел смерти способен дать покой.

Но если это так, то это дополнительное подтверждение тому, что в природном мире нет более точного аналога Ангелу смерти, чем морфий. Ангел смерти еврейской традиции безжалостно забирает души людей по божественному приговору, но он же по собственной инициативе продлевает дни жизни мудрецов и открывает им последние тайны бытия.

То же и морфий. При умелом использовании в умеренных дозах, даже он, этот смертоносный наркотик, может избавить от страшных мучений, может даровать покой. Но стоит человеку отметить это его свойство, стоит только обратиться к нему самому, ради него самого, как смерть в его обличии станет неумолимо затягивать человека в страшную бездну.