ЕДИНСТВЕННЫЙ ЕВРЕЙСКИЙ ФИЛОСОФ (20.06.96)

В этом году отмечалось 130-летие со дня рождения Льва Шестова, религиозного философа широко известного в качестве философа "русского". Зеньковский, например, пишет: "Творчество Шестова... нельзя правильно понять вне русской философии, вне ее внутренней диалектики - творчество Шестова как бы завершает всю напряженную борьбу русской мысли с секуляризмом".

Менее всего я бы хотел отрицать принадлежность Шестова русской культуре, но вместе с тем не могу не отметить, что по моему мнению его философия выражает сокровенный пафос прежде всего именно еврейской позиции. Более того, ни одним другим еврейским философом позиция эта никогда так последовательно не была заявлена. Ведь если европейская философия состоялась в качестве своеобразного синтеза между античным "умозрением" и библейским "откровением" (т.е. перетолковала древние философские категории в свете новых религиозных), если арабские и еврейские философы по существу вошли в саму эту ситуацию как данную, то Лев Шестов оказался, пожалуй, первым и единственным мыслителем, который в правомочности подобного синтезирования решительно усомнился.

Разбирая сочинения самых разнообразных мыслителей христианского мира Шестов неизменно приходит к одному и тому же выводу: декларативно опираясь на тексты Библии, все они в конечном счете шли за истиной к "греческому симпозиону". При этом сам Шестов, последовательно противопоставляющий Афины и Иерусалим, противопоставлял их на интелектуальном уровне весьма близко к тому, как на уровне собственно религиозном это делает практическая галаха.

Лев Шестов (Лев Исаакович Шварцман), родился в Киеве в 1866 году, умер в Париже в 1938. Он происходил из зажиточной, нерелигиозной, но в то же время национально ориентированной еврейской семьи. Отец его участвовал в сионистском движении, и по его просьбе Шестов даже присутствовал на втором сионистском конгрессе. Свой брак с православной русской женщиной (1897) Шестову приходилось много лет скрывать от отца. Шестов был обрезан по закону Моисея, и в его российском паспорте, с которым во время гражданской войны он проехал через всю Украину, в графе вероисповедание значилось: иудей. Как иудей он был и погребен. Шестов живо интересовался проблемами еврейского мира, восторженно относился к сионизму и в 30-х годах побывал в Палестине. Одновременно он сетовал, на то, что в еврейском мире нет истинного интереса к "культурной работе", и очень сожалел, что с "евреми ему не везет". Первые литературно-философские публикации Шестова относятся к 1895 году. Этот ранний период его творчества условно можно назвать литературно-критическим ибо в первую очередь его исследования были посвящены произвежениям Шекспира, Толстого, Достоевского, Чехова, Ибсена, Ницше. Однако по меньшей мере с 1911 года, когда он начал писать книгу о Лютере ("Sola Fide") его творчество преобразуется в религиозно-философское. Всего наследие Шестова насчитывает 12 томов.

Итак, на мой взгляд, прежде всего именно иудейский мыслительный архетип, резко противопоставляющий религию и "чуждые служения"; радикально разделяющий построенное на Божественном произволе царство галахи и зиждящиеся на естественном (а стало быть разумном) порядке вещей "внешние культуры", нашел свое отражение в религиозно-философском творчестве Шестова, творчестве проникнутом напряженным исканием Бога.

В книге "Власть Ключей" (1923) Шестов пишет - "из того, что человек погибает, или даже из того, что гибнут государства, народы, даже высокие идеалы, никак не "следует", что есть всеблагое, всемогущее, всеведущее Существо, к которому можно обратиться с мольбой и надеждой. Но если бы следовало, то и в вере не было бы никакой надобности; можно было бы ограничиться одной наукой, в ведение которой входят все "следует" и "следовательно". При этом самого Шестова отличало глубочайшее стремление найти именно это Существо, найти Его именно вопреки всем "следует", к которым Шестов в качестве философа неизбежно прибегал.

Противопоставление иудейской, библейской традиции с ее опытом религиозой веры, традиции эллинской с ее опытом рационализма стала для Шестова центральной. Идея коренной непримиримости между верой и разумом, между умозрением и откровением перекочевывает из книги в книгу ("Sola Fide", "На весах Иова", "Умозрение и откровение", "Афины и Иерусалим").

Однако этот тезис, который сам по себе, казалось бы, разделяют и самые разнообразные рационалисты, для Шестова значил существенно другое. Исходя из этой данности он отрекался не от веры во имя разума, а от разума во имя веры. Впрочем отречение это не имело ничего общего с банальным обскурантизмом, отречение это - все тот же напряженнейший философский поиск.

"Они - пишет Шестов о философах в статье, посвященной Кьеркегору, "Гегель или Иов" (1934), - не хотят и не смеют противиться указаниям и велениям разума. Они целиком во власти убеждения, что разуму дано определять границы возможного и невозможного. Они не смеют даже и поставить себе вопроса о том, откуда пришло к ним убеждение о всевластии разума. Это им кажется равносильным готовности поставить на место Разума Абсурд. Можно решиться на такой шаг? Может ли человек пожертвовать своим разумом? Забыть предостережение Платона? Но разве тут дело идет о жертве? Оказывается, что Платон не все предусмотрел. Бывает так, что разум приносит человеку величайшие беды. Что из благодетеля и освободителя он превращается в тюремщика и палача. Отречься от него вовсе не значит пожертвовать чем-либо. Тут может быть только один вопрос: как сбросить с себя ненавистную власть?"

"Очень редко, - сожалеет он в другом своем произведении - "На весах Иова" (1929), - удается душе проснуться от самоочевидностей разума".

Насколько, в таком случае, его поиск удался? Впечатление остается двояким. Виктор Ерофеев, например, находит, что выставляя разум за дверь, Шестов одновременно впускает его через окно. Сравнивая его с другими более "удачливыми" богоискателями, Булгаковым и Бердяевым, Ерофеев остроумно замечает, что "Шестов оказался похож на незадачливого ученика, ломающего себе голову над школьной задачкой, в то время как его сверстники с веселыми криками носятся по двору. Но, глядя на них в окно, закусив во рту изгрызанную ручку, несчастный школьник знает твердо одно: они тоже не решили задачки, они просто "подогнали ответ". Однако В.Зеньковский утверждает, что Шестов "не просто покинул берег знания и принципов разума, - он, стоя уже на другом берегу, ощутил с исключительной силой те новые возможности, которые открылись ему на "другом берегу".

Метод Шестова, разумеется, легко подвергнуть критике. В книге "Начала и концы" (1908), отвечая на упрек в противоречивости своего подхода, высказанный со стороны Бердяева, Шестов заметил: "Бердяев, возражая мне, ловит меня на слове: "на этом месте, говорит он, я ловлю автора "Апофеоза". Что такое свободная мысль, что такое мысль? Это уже некоторая предпосылка, ведь всякая мысль есть уже результат переработки переживаний, опыта тем убийственным инструментом, который мы называем разумом, в ней уже обязательно есть последовательность". Что правда - то правда. Поймал. Только зачем ловить было? И разве так книги читают? По прочтении книги нужно забыть не только все слова, но и все мысли автора, и только помнить его лицо. Ведь слова и мысли только несовершенные средства общения".

В этих словах видится своеобразный ключ к шестовскому творчеству. Чтение Шестова, слежение за ходом его мысли, даже при всей формальной "спорности" многих его высказываний, вовсе не вызывает желания его опровергать, "ловить". Чтение Шестова - это прежде всего общение, общение с поразительно смелым, глубоким, благожелательным, целомудренным, щедро дарящим себя духом.