НЕДЕЛЬНЫЕ ЧТЕНИЯ ТОРЫ

ШМОТ

Еврейское искусство

"И собрал (ваикахель) Моше всю общину сынов Израиля и сказал им: "Вот что повелел Бог сделать: шесть дней можете работать, а день седьмой да будет свят для вас" (35.1-2) . Такими словами начинается недельное чтение, "Ваикахель".

Это собрание произошло 11 тишрея, на другой день после того, как Моше (в Йом Кипур) спустился с горы Синай. Причем это собрание было посвящено повелению о строительстве скинии. Однако, как мы видим, началась речь Моше заповедью, запрещающей работу в субботу. Спаренность двух разных тем в одном отрывке Торы расценивается устной традицией как признак их сущностной связи. Но в данном случае эта тематическая близость заметна и без того: суббота - это освященное время, скиния - освященное пространство. Две эти святыни: Суббота и Храм - являются в иудаизме основополагающими.

Но не только об этом говорит сопряженность темы субботы и темы скинии. Из этой спаренности учится о том, что святость субботы в определенном смысле даже выше святости скинии, так как для ее строительства Суббота не нарушалась. На этом положении основывается субботний запрет тридцати девяти категорий работ, которые производились при постройке скинии.

Но в той же мере как в связи с Храмом иудаизм учит обо всех видах работ, можно учить и обо всех видах искусств: ведь в скинии (Храме) они в полной мере проявились.

Евреи справедливо воспринимаются как народ Книги. Именно книги: Свиток Торы, манускрипты ТАНАХа, кодексы Талмуда - вот те неизменные атрибуты "еврейской культуры", которые присутствовали всегда и повсюду. Все же прочее, в том числе архитектура и музыка, заимствовались из окружающего мира и с легкостью менялись в зависимости от века и окружения.

Но тем более интересно обнаружить в Торе свидетельство о существовании аутентичного еврейского искусства. Тем более интересно встретить на страницах Торы описание не только боговдохновенного еврейского Пророка, Судьи или Мудреца, но и своего боговдохновенного еврейского Мастера.

"И сказал Моше сынам Израиля: "Смотрите, Я призвал Бецалеля, сына Ури, сына Хура, принадлежащего к колену Иегуды, и Я исполнил его божественным духом, мудростью, разумением, ведением, и всяким искусством. Чтобы творить замыслы, чтобы работать по золоту, и по серебру, и по меди, и резать камни для вставления, и резать по дереву - к занятиям всеми ремеслами (35.30-33).

Мидраш Шмот Раба отмечает, что те три качества, с помощью которых Бецалель строил скинию: мудрость, разумение, ведение, это те самые качества, которыми Всевышний творил мир, как сказано: "Бог мудростью Своею основал землю, упрочил разумением небеса. Бездны разверзлись по Его ведению" (Мишлей 3.19)

Итак, строительство скинии производилось не только по чертежу, предложенному Всевышним, но и с вовлечением Его творческого гения, которое Он сообщил своему боговдохновенному Мастеру, Бецалелю, сыну Ури, сыну Хура.

Прекрасное само по себе

Это свидетельство по-настоящему ценно и интересно, поскольку, как я отметил, к искусству как таковому, как и вообще к теме прекрасного, иудаизм на редкость равнодушен. Те же предметы иудаики, т.е. те национальные "произведения искусства", которые тем не менее имеют место, восходят прежде всего к той же скинии, к тому же иерусалимскому храму (скрижали завета, семисвечие, ханукия).

Ранее я уже отмечал, что иерусалимский Храм не являлся самым выдающимся сооружением древности, что тот Храм, который был построен по собственному проекту Создателя мира, выглядел относительно скромно. Во всяком случае в глазах современников.

Действительно, в III веке до н.э. в античном мире стали распространяться списки наиболее выдающихся произведений зодчества и архитектуры. Знаменитые "семь чудес" были перечислены в эпиграмме греческого поэта Антипатра Сидонского, и это: египетские пирамиды, сады Семирамиды, храм Артемиды Эфесской, статуя Зевса Олимпийского, колосс Родосский, Галикарнасский мавзолей и Александрийский маяк.

Другие авторы, например, Плиний старший или Филон Византийский, включали в "великолепную семерку" другие сооружения. Например, римский Колизей. Но никакой античный автор никогда не вносил в этот престижный список иерусалимский Храм.

Обидно? Немного да. Но, по-видимому, следует сразу признать, что не в эстетической ценности заключалась самая сильная сторона Иерусалимского храма.

И тем не менее она все же имелась, ее следы мы явственно встречаем в нашем сегодняшнем чтении. А потому весьма интересно было бы оценить и выяснить принципы традиционной еврейской эстетики.

Тема эта действительно экзотическая. Я никогда не слышал, чтобы ею кто-нибудь специально занимался, кроме профессора Герцонберга, читающего в Бар-Иланском университете курс под названием "Эстетика в еврейской традиции". Но при этом характерно, что все предлагаемые им эстетические категории связаны именно со скинией, с мишканом. Другое основание действительно найти трудно.

Отыскать в еврейских источниках обсуждение темы прекрасного совсем непросто. Тем не менее само понятие красоты в иудаизме присутствует. Более того, красота - "тиферет" - это даже не просто одно из десяти божественных качеств, это качество центральное, качество, с которым непосредственно соприкасаются все остальные сфирот. Причем существенно, что именно Иаков, т.е. народ Израиля, признается выразителем этого божественного качества "тиферет".

Что же это за категория, считающаяся синтезом двух других: милости, проявившейся в Аврааме, и суда, проявившегося в Ицхаке?

Словосочетание "Красота Израиля" - "Тиферет Исраэль" широко используется в традиции ("С неба на землю низринул красоту Израиля" Эйха 2.1). Р. Йегуда-Лейб из Праги (Магараль) даже написал целую книгу под таким названием "Тиферет Исраэль" . Однако о "прекрасном" там не говорится ни слова - эта книга целиком посвящена дарованию Торы. Само же название Магараль заимствует из трактата Талмуда "Брахот", где сказано: "Прекрасное - это дарование Торы".

На первый взгляд, этот ответ напоминает собой все те ответы, которые были отвергнуты Сократом в диалоге "Гиппий больший". Например: "Прекрасное - это прекрасная девушка".

Ведь "если прекрасная девушка - замечает Сократ - это прекрасное, тогда она и есть то, благодаря чему прекрасное будет прекрасно". Такое заключение выглядело нелепым. Между тем даже его нельзя до конца отвергнуть. Фрейд заметил бы, что этот ответ не напрасно пришел на ум Гиппия первым. Ведь согласно Фрейду все прекрасное действительно прекрасно именно прекрасностью девушки, согласно его теории во всем прекрасном просматривается именно сексуальность. Но тогда тем более справедливо признать, что для иудея во всем прекрасном просматривается Тора, а еще точнее, Даровавший ее: Прекрасное - это дарование Торы, т.е. акт любви Всевышнего к своему народу, наивысшее раскрытие божественной личности. Так что все прочие божественные качества будут центрироваться относительно этого.

По мироощущению иудаизма все прекрасное прекрасно сопричастностью Всевышнему: прекрасные предметы, прекрасные речи, и тем более прекрасные люди, все они прекрасны лишь присутствием в них Творца, наличием в них искры божественного света.

И здесь особенно хорошо видно отличие просвещенного Торой человека, сына завета, от человека естественного. Мы видим, что с одной стороны Сократ распознает прекрасное во всех предметах. Но с другой он честно признается, что не постигает - что это за "что-то", что делает их прекрасными. "Само по себе" прекрасное Сократу неведомо. То же самое касается и добродетели, которой, как устанавливает Сократ в диалоге Протагор, "нельзя научить". Иными словами, естественный человек обладает живой совестью, но не знает ее источника. В то время как сын завета не только обладает совестью, но имеет дело с ее источником во вне.

Но именно потому, что сыны завета имеют дело с источником всякой реальности, именно потому, что они имеет дело с "Прекрасным самим по себе", они даже не замечает самого вопроса, они не замечает ту красоту, которая существует в отрыве от Всевышнего и которой оказываются так сильно захвачены народы. Причем в данном случае речь идет не только о древних народах, но и о народах современных, хорошо знакомых с Торой.

Священное писание многое в жизни народов изменило. Сегодня многие европейские мыслители согласятся связать красоту с идеей личности, однако далеко не всегда Божественной. Многие европейцы могут сегодня согласиться с тем, что все прекрасное прекрасно присутствием личного начала, что вещи красивы в той мере, в какой в них светится какая-либо личность. В сфере искусства - это личность создавшего их мастера, в природной сфере - так или иначе понятая мировая душа.

Красота природы мало замечается традиционным евреем. Если его все же поразит величественный закат или прекрасные цветы, то он прославит Бога, который создал в Своем мире "красивые творения, чтобы услаждать ими сынов человеческих". Но в европейской культуре, наравне с таким отношением, сохраняется и иное. Пристальное внимание к личности мастера или лику самой природы имеет место безо всякой связи с их Создателем. Поэтому в европейской культуре красота и нравственность находятся в достаточно сложных и напряженных взаимотнощениях.

Не только божественная личность, но и взятый в отрыве от нее природный лик задает европейцу его эстетику. В результате человек европейской культуры всегда должен "подтягиваться" за внешними эстетическими критериями, должен им соответствовать, должен искать "формы". И соответственно сам европеец, для того чтобы состояться в качестве личности, непременно дожен быть Мастером. Самоуважение европейским "безработным" дается трудно. В еврейской культуре тоже есть Бецалель, т.е. есть не только свой Пророк и Мудрец, но и свой боговдохновенный Мастер, однако в целом это направление показалось для еврейской культуры избыточным: уже для строительства Храма был привлечен иностранец, царь Цора Хирам (Малахим I. 5.15).

Израиль, предстоящий перед Создателем, имеет дело с "Прекрасным самим по себе", и именно поэтому он может позволить себе не замечать красоты природной, именно поэтому сам он - носитель качества красоты - может выглядеть сколь угодно невзрачным.

ХРАМ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА («Ваикахель» 5762)

Иудаизм как вселенская религия

Если в главах «Трума» и «Тецаве» даются подробные предписания постройки Мишкана и богослужебной утвари, то в главах «Ваикахель» и «Пекудей» рассказывается главным образом, как эти заповеди выполнялись. Например, в одной из этих глав описывается, как собирался строительный материал для Мишкана.

В связи с этими главами уместно отметить, что не только значительная часть текста Торы посвящена теме Храма, но и большая часть из общего числа 613 заповедей связаны именно с Храмом и с храмовым богослужением. Значение Храма в еврейской религиозной традиции огромно и при всем том, что задача восстановления Храма сталкивается в настоящий момент с чрезвычайными трудностями, вера в то, что когда-нибудь обитель Всевышнего на Храмовой Горе вновь будет возведена (пусть даже и чудесным образом), является в иудаизме непререкаемой.

Сегодня мне бы хотелось обратиться к теме иерусалимского Храма в свете его вселенского предназначения. Ибо важно отметить, что Храм являлся таким культовым местом еврейской религии, которое претендовало на универсальность, особенно в грядущей перспективе: «Дом Мой наречется домом молитвы для всех народов» (Иешайя 56.7)

Мы привыкли воспринимать иудаизм как «узконациональную» религию, которая хотя этносом и не ограничивается (ибо всякий нееврей может стать евреем), но в то же время вполне эгоцентрична. Заповеди Торы даны только евреям, и не распространяются на остальную часть человечества.

Евреи отличны от других народов, и это отличие достигается именно посредством заповедей. «Возлюблены сыны Израиля, которых Писание окружило заповедями: Тфиллин на головах их, тфиллин на руках их, мезуза на их дверях, кисти - цицит на их одежде… Так сказал Господь Пресвятой Израилю: … дети Мои, отличайтесь в заповедях, чтобы быть угодными Мне» (Сифрей. Дварим 36)

Итак, еврейская община мыслит себя «угодной Всевышнему» в качестве обособленной и отличенной. Однако при этом редко обращается внимание на то, что эта отличенность имеет и свою обратную сторону, что эта обособленность носит вполне вселенский характер.

Дело в том, что иудаизм, предполагающий отделение евреев от народов, в действительности в равной мере имеет в виду как тех, так и других, в равной мере ориентируется на обе стороны. Всесвятой - Бог Израиля, но одновременно Он и Царь над всеми людьми («Благословен Ты, Господи Боже наш, Царь мира…» - многократно в день произносят евреи). Отделенный Израиль не существует в иудаизме как-то сам по себе, вне всякой связи с тем целым человечеством, от которого он отделен. Напротив, Израиль познается как отделенный именно в соотнесении с остальным человечеством. Магараль (в 67 главе книги «Гвурат Ашем») сравнивает положение Израиля среди народов с положением головы и мозга среди прочих частей человеческого тела, которые все по-своему осмысленны.

Позитивно или негативно, но в каждой из своих 613 заповедей Тора подразумевает нееврея наравне с евреем. Ведь Тора запрещает инородцу выполнять многие специфические заповеди, которые предписывает еврею. Именно запрещает, а не остается к нему равнодушной. «Отличив» евреев заповедями, Всевышний одновременно запретил народам уподобляться евреям этими заповедями, т.е. запретил им накладывать тфиллин, носить цицит или прикреплять мезузу.

Одна и та же заповедь, таким образом, дана и тем и другим. Одним как предписание, другим как запрет. Даже когда человек принял решение стать евреем и приучает себя соблюдать субботу, он все же должен сделать хотя бы одно запрещенное в субботу действие (например, зажечь спичку) для того, чтобы не нарушить запрет соблюдать субботу, данный ему как нееврею.

Но, разумеется, связь Всевышнего с неевреями не ограничивается одними только запретами. Как известно, на народы распространяются семь заповедей, предписанные сыновьям Ноаха. Таким образом, вполне справедливо сказать, что в качестве конфессии иудаизм включает в себя неевреев наравне с евреями, что данная евреям Тора имеет в виду так же и народы, ориентируется так же и на них.

Всему человечеству Всевышний предписал выполнение заповедей Ноаха, но это – предписания не какой либо другой религии, а все того же иудаизма. В этом смысле можно сказать, что не только сыны Израиля, но и все сына Адама призваны к иудаизму, просто каждый к своей форме.

При этом стоит отметить, что иудаизм традиционно признает право на существование не только монотеистических религий - ислама и христианства, но даже и религий откровенно языческих, если они практикуются вне Эрец Исраэль и не носят изуверского характера: «Идолослужители за пределами земли (Израиля) не совершают «чужого служения», ибо для них это - обычай предков» - говорится в Талмуде (Хуллин 13б) (но соответственно в Эрец Исраэль идолослужение запрещено в любых его видах).

Это положение порождает интереснейший вопрос, каким образом иудаизм соотносится с мировой культурой, но этот вопрос, как и другие нюансы этой проблемы, заслуживают отдельного рассмотрения. Сейчас я бы хотел лишь отметить, что в сущности иудаизм предоставляет право каждому народу быть таким каков он есть, но в то же время считает его так же призванным и к своей вере.

У католической церкви имеется один интересный теологический принцип. Именуя себя вселенской, эта церковь заранее оговаривает, что все истинные с ее точки зрения религиозные культы являются ее достоянием. В этом смысле католическая церковь считает всех вообще христиан - католиками, относит их к себе, что бы они сами о католицизме не говорили. А в последние десятилетия этот подход распространился так же и на иудаизм: еврей, соблюдающий заповеди Торы (и в том числе не только отказывающийся креститься, но даже входить в католический храм) признается полноценным католиком!

В этом отношении можно сказать, что подход иудаизма сродни католическому. Иудаизм - это именно вселенская религия. Иудаизм - религия не только еврейского народа, но так же и всех сыновей Ноаха. Как сказано в Талмуде: «Праведники народов мира имеют удел в мире грядущем».

С одной стороны Тора давалась только евреям, но с другой стороны традиция признает, что ангелы всех народов присутствовали при ее даровании, и что одновременно Тора звучала на всех семидесяти языках, чтобы быть понятной для всех народов земли (Танхума Хакодум)

Дом молитвы для всех народов

Но пожалуй ни в чем эта универсальная миссия иудаизма так однозначно себя не проявляет как в Иерусалимском Храме. В отличие от тфиллин, которые нееврею накладывать запрещено, в отличие от субботы, соблюдать которую народам нельзя, Иерусалимский Храм всегда был открыт для всех сыновей Ноаха. Иерусалимский Храм предназначался всем народам земли в той же мере, как и евреям.

Богослужения иерусалимского Храма ясно свидетельствуют, что иудаизм это именно всечеловеческая религия, что иудаизм – это религия не только евреев, но и вообще всех людей (которым при этом предоставлена возможность оставаться такими, какие они есть).

Построивший первый Иерусалимский Храм царь Шломо предусматривал, что неевреи будут поклоняться в нем Всевышнему наравне с евреями: «И чужеземца, который не из народа Твоего Израиля, а придет из страны далекой ради имени Твоего, - ибо и они услышат о Твоем имени великом и о Твоей руке сильной, и о Твоей мышце простертой, - и придет он, и будет молиться в доме этом, Ты услышь с небес, с места обитания Твоего, и сделай все, о чем будет взывать к тебе чужеземец, дабы знали все народы земли имя Твое, дабы боялись Тебя, как народ Твой Израиль, и дабы знали, что именем Твоим называется дом этот, который я построил» (Первая книга Мелахим 8.41-43)

Более того, в иерусалимском Храме еврейские священники приносили жертвы за все народы земли (это делалось в течение недели в праздник Суккот).

Об универсальном предназначении Храма многократно говорили пророки. Помимо уже приведенного изречения: «Дом Мой наречется домом молитвы для всех народов» (Иешайя 56.7), можно, например, привести следующее знаменитое пророчество: «Вот слово, что видел Иешайя, сын Амоца, об Иудее и Иерусалиме: И будет, в последние дни утвердится гора дома Господня как вершина всех гор, и возвысится над холмами, и устремятся к ней все народы. И пойдут многие народы, и скажут: «давайте взойдем на гору Господню, в дом Бога Иакова, чтобы он научил нас путям Своим и чтобы пошли мы стезями Его». Ибо из Сиона выйдет Тора и из Иерусалима – слово Господа. И рассудит Он народы, и даст поучение многим народам, и перекуют они мечи свои на орала, и копья свои – на садовые ножницы, не поднимет народ на народ меча, и не будут более учиться воевать» (Иешайя 2.2-4)

Итак, мы ясно видим, что иудаизм всегда считал свой Храм не узконациональным, а вселенским Храмом, куда были приглашены все сыновья Ноаха, и за которых в этом Храме приносились жертвы.

В Гемаре (Суккот 55а) говорится, что «народы мира не знают, сколь многого они лишились с разрушением Иерусалимского Храма, ибо в те времена, когда Храм стоял, их грехи очищались, а теперь кто очистит их?»

В семи милях от Вашингтона в 1960 году был построен Храм Взаимопонимания. Шесть крылообразных построек исходят из центра. В каждом из этих шести залов находится часовня, выставочный зал и библиотека шести наиболее представительных мировых религий: иудаизма, христианства, ислама, буддизма, индуизма, конфуцианства. В центре, куда все залы имеют выход, расположен зал Размышления.

Мне бы вовсе не хотелось занижать значение этого малоизвестного начинания. Но все же я не могу не отметить, что возможно, куда полезней было бы направить такого рода экуменическое усилие на восстановление Иерусалимского Храма, который хотя и не претендовал на роль Храма Взаимопонимания, но в то же время всегда являлся всемирным религиозным центром.

СУРОВАЯ ЖЕНСТВЕННОСТЬ («Ваикахель» 5765)

Место красоты

В недельной главе «Ваикахель» описывается, как женщины стали жертвовать для мишкана свои золотые украшения: «И приходили мужья с женами, все кого располагало сердце, приносили кольца и серьги, и перстни, и подвески, всякие золотые вещи, каждый кто подносил приношение золота Господу». (Шмот 35.22)

В целом традиция высоко оценивает этот щедрый поступок еврейских женщин, подчеркивая, что инициатива исходила именно от них самих. Так Рамбан пишет: «Повеление добровольно отдать свои драгоценности на нужды Святилища в большей степени относилось к женщинам, чем к мужчинам. Сняв с себя браслеты и кольца, они пришли раньше, а мужчины - лишь следом за женщинами, которые и привели их с собой».

Сфорно: «С женщинами, которые жертвовали добровольно, пришли их мужья - подтвердить свое согласие с пожертвованием, чтобы его приняли сборщики, потому что у женщин можно принимать без разрешения мужей в приношение только малоценные вещи».

«Кли якар» отмечает особенную добровольность этого дарения: «Женщины не обязаны были жертвовать свои украшения. При создании золотого тельца мужья отняли у них драгоценности, поэтому на Святилище должны были жертвовать именно мужчины. Женщины, отказавшиеся давать украшения на создание идола, не нуждались в подобном искуплении. Но поскольку они были рады жертвовать на святые цели, то, не задерживаясь, принесли их сами».

Между тем имеется ряд комментариев, согласно которым эти приношения носили сомнительный характер именно потому, что были связаны с женщинами, с женской прелестью.

Так «Гур Арье» пишет: «Моше сомневался, принимать ли в качестве пожертвования медные зеркала… они часто служат в угоду дурному побуждению, что и вызвало сомнения у Моше. Умывальник для Святилища был сделан из медных зеркал и мог напомнить о них, имея зеркальную поверхность. Это было еще одним поводом для сомнений.».

А Раши в связи с этими приношениями считает нужным напомнить, что слово «кумаз» (название одного из женских украшений) мудрецы толковали как аббревиатуру «кан маком зима» - «здесь место блуда» («Шабат», 64а).

Женщины и евреи

Итак, мы видим, что предметы, связанные с женской красотой, могут представляться духовно сомнительными, по меньшей мере, конкурирующими со святостью. В некоторых случаях традиция открыто противопоставляет «духовную красоту» красоте внешней. Так, с одной стороны главным качеством Иакова считается именно красота - «Тиферет». С другой стороны «внешняя» красота женщины может быть ложью, как сказано: «Обманчива прелесть, суетна красота» (Мишлей 31.30)

И все же имеются сферы, в которых обе эти красоты оказываются сближены. Мы вправе сказать, что как в телесном мире красота женщины выделяется и возвышается над красотой всех прочих предметов, так в мире духовном красота Израиля возвышается над красотой всех прочих культур и религий.

На определенную сопряженность и близость этих красот намекает среди прочего отношение к ним средневековых христиан. В самом деле, вполне можно сказать, что средневековое христианство относилось с равной подозрительностью и к евреям, и к женщинам. В женской красоте эта религия видела в ту пору только соблазн. Знаменательно также и то, что подавляющее число людей, обвиненных в колдовстве, были именно женщинами (даже говорится «процессы ведьм», а не процессы «ведунов»). Нет сомнения в том, что многие люди в ту эпоху действительно обращались к магии. Однако при этом известно, что множество процессов по обвинению в колдовстве были вздорны, и что нередко главной уликой «ведьмы» служила, как раз ее красота!

Это, разумеется, крайность. Однако безусловно, в силу того, что женская красота исходно отчуждена от нравственности и духовности, но в то же время обладает поразительным могуществом, излишнее увлечение ей закономерно отождествлялось с дьявольщиной. Между тем обвинение евреев в приверженности букве закона по существу лежит в той же логической плоскости!

Действительно, «Тиферет Исраэль» - Краса Израиля – неотделима от выполнения заповедей, более того, по существу отождествляется с этим исполнением. Между тем в значительном числе случаев эта исполнительность никак не связана с человеческой нравственностью и вызывает из-за этого нарекания со стороны народов.

Христианский апологет Иустин в следующих словах оценивал приверженность евреев Закону: "Что же касается до чрезмерной разборчивости иудеев в пище, их суеверия в соблюдении субботы, тщеславия своим обрезанием, лицемерия в постах и новомесячиях, - все это так смешно и не стоит слова, что, думаю я, нет нужды тебе узнать об этом от меня. Ибо из всего того, что Бог сотворил для пользы человека, прилично ли одно принимать как сотворенное хорошо, а другое отвергать как бесполезное и излишнее? Не нечестиво ли клеветать на Бога, будто Он запрещает в день субботний делать что-либо доброе? Также не достойно ли осмеяния тщеславиться уменьшением плоти как свидетельством особенного избрания, как будто за это они преимущественно возлюбленны Богом?"

Через столетия Кант в следующих словах подитожил суть истинной религиозности: «Все, что человек сверх доброго образа жизни предполагает возможным сделать, чтобы стать угодным Богу, есть лишь иллюзия религии и лжеслужение Богу».

Очевидно, что в свете этих слов иудаизм выглядит ложной религией. Но ведь не меньшей ложью выглядит в их свете также и женская красота. Стремление женщины украсить себя заведомо находится «сверх доброго образа жизни», который вроде бы представляется необходимым и достаточным для человеческого существования.

В этом отношении можно признать, что женщина, стремящаяся выглядеть красивой, подобна еврею, стремящемуся выполнять нравственно бессмысленные заповеди. И наоборот упрекать еврея в том, что он хочет быть евреем не только по духу, но и по обрезанию, также нелепо, как упрекать женщину в том, что она стремится быть красивой не только внутренне, но и внешне.

В том то и дело, что еврей только тогда еврей по духу, когда он еврей по обрезанию, в том то и дело, что женщина лишь тогда полноценный человек, когда следит не только за своим внутренним духовным миром, но также и за своей внешностью.

При желании эти аспекты можно легко столкнуть и противопоставить, но это противопоставление будет поверхностным. На самом деле красота, обаяние, непосредственное очарование и пр. – являются для женщины именно ее человеческой миссией, как для еврея являются его человеческой миссией исполнение причудливых предписаний, заведомо лишенных нравственного содержания.

Христианки раннего средневековья зачастую нарочито презирали свою внешность. Но в еврейском мире такого отношения не встречалось никогда. Напротив, женская красота пользуется в еврейском мире уважением, по крайней мере наряду с красотой других творений Всевышнего. В Иерусалимском Талмуде (Авода Зара 1.9. 40а) рассказывается, как раббан Гамлиэль Старший, «гуляя по Храмовой горе, увидел женщину-нееврейку и произнес благословение», - имеется в виду браха «Благословен Тот, Кто создал прекрасные создания в Своем мире».

При всем том, что духовные и нравственные качества должны быть основой личности как мужчины так и женщины, женщине кроме того вменено быть красивой. Вменено по-человечески, а не как-то иначе. С некоторыми оговорками позволительно сказать, что женщина оказывается «плохим человеком», если «запускает себя», хотя одновременно ей предписаны все те нравственные требования, которые в принципе совершенно нейтральны по отношению к внешности, когда речь идет о мужчине.

Для мужчины, коль скоро он и без того представляет внешность человека, всякое дополнительное увлечение внешностью свидетельствует о пустоте, о пренебрежении своей человеческой миссией, заключающейся в созидательном труде (только у аристократа, т.е. человека, культивирующего свою честь, педантичное слежение за внешностью может являться человеческой миссией). От мужчины требуется лишь то, чтобы он не выходил за рамки приличия, главное же - творчество. Но красота женщины - это предмет ее внутренней заботы, это то ее творчество, которое неизбежно сопутствует любому другому.

При этом, разумеется, бесспорно, что чрезмерное увлечение своей внешностью, когда женщина озабочена преимущественно своими туалетами и помадами в ущерб духовным интересам – пагубно. И именно эту ситуацию имеет в виду царь Шломо, говоря, что «красота обманчива». И именно это опасение обуславливает сомнение традиции относительно женских украшений, пожертвованных на изготовление храмовой утвари.

Женская природа суда

Между тем это амбивалентное отношение женщины к своей внешности может кое-что прояснить нам в одном непростом вопросе, а именно в том странном на первый взгляд положении, что мужское начало связывается традицией с мудростью и милостью, а женское с разумом и судом.

Действительно, уже два имени Единого Бога – Элоким и Тетраграмматон - в равной мере ассоциируются в традиции как с судом и милостью, так и с женским и мужским началом.

Элоким - женский и одновременно судящий лик Всевышнего, Тетраграмматон – мужской и милующий.

А ведь на первый взгляд, казалось бы, все должно быть наоборот. Причем уже даже чисто семантически. Так, например, качество Дин (Суд) именуется так же словом Гвура, которое часто переводят как доблесть. Между тем слово «гвура» однокоренное со словом «гевер» - мужчина. С другой стороны слово «милосердный» - рахамим производно от слова «утроба» - «рахама». Да вроде бы и самые общие интуиции говорят нам, что мужчина тверд и строг, а женщина мягка и уступчива. Как можно ей приписывать качество суда?

Мне думается, что ответ лежит именно в рассмотренном выше предмете. Мужское начало все подчинено нравственной и личностной оценке, женское же начало связано также еще и с красотой. Иными словами, оно тяготеет к природе, тяготеет к некой надличной гармонии, которая в последнем пределе связана именно с качеством Суда. Красота образует один ряд с Судом через гармонию, через порядок. Красота выступает как последняя глубина Суда, как лик Нелицеприятного, как страсть Беспристрастного.

ГОЛОС СОВЕСТИ ("Ваикагель" 5766 - 23.03.2006)

Свобода совести в христианстве

В недельной главе «Ваикагель» говорится: «Соберите у себя приношения Господу; всякий добросердый пусть принесет его, это приношение, Господу: золото и серебро, и медь; И синету, и багряницу, и червленицу, и виссон, и козью шерсть… И всякий мудрый сердцем из вас пусть придет и сделает все, что повелел Господь… И приходили, – каждый, кого влекло сердце, и каждый, кого располагал дух, приносили они приношение Господу для устроения шатра соборного и для всякого служения в нем, и для одежд священных. И приходили мужья с женами; все, кого располагало сердце, приносили кольца и серьги, и перстни, и подвески, всякие золотые вещи, каждый, кто подносил приношение золота Господу… И каждая женщина, мудрая сердцем, пряла своими руками… И все женщины, побужденные сердцем мудрым, пряли козью шерсть… Каждый мужчина и женщина, которых влекло сердце принести для какой-либо работы… добровольный дар Господу» (35.5-27)

Как мы видим, в этом отрывке многократно употребляется слово «сердце», причем в контексте добровольного, а не регламентированного действия. На этом примере особенно хорошо видно, что слово «сердце» ближе всего стоит в иудаизме к тому, что в европейской культуре принято обозначать словом «совесть».

И слово «мацпун», и слово «масор», которыми обычно переводят слово «совесть», не совсем точно передают смысл этого понятия. «Мацпун» используется часто в смысле близком к идеологии, а «масор» – к традиции. Но когда в еврейском мире говорится о ситуации выбора, исходящего из самой глубины человеческого существа, обыкновенно используется именно слово «лев» - «сердце».

Как бы то ни было, та «добросердность», о которой упоминается в главе «Ваикагель», подразумевает свободное решение человека, а не покорность жесткому предписанию.

Каковы же место и роль совести в религии?

Прежде всего следует отметить, что не только иудаизм, но и вообще каждая религия находится в двойственных отношениях с этой духовной действительностью.

Слово «совесть», так же как и слово «свобода» и «свобода выбора», носит неоднозначную коннотацию. Когда о «свободе выбора» говорит религия, она подразумевает выбор себя самой, когда о «свободе выбора» («свободе совести») говорят светские люди, они в первую очередь подразумевают прямо противоположное - свободу от традиционных представлений.

Неудивительно, что находившаяся долгое время на вооружении религии «совесть» вдруг в какой-то момент превратилась в ее собственного врага. «Свобода слова» и «свобода совести» в конце 19 века были названы в папском документе «Силлабусе» «мерзким заблуждением». Однако с некоторых пор ситуация стала меняться.

Когда-то основатель ордена иезуитов Игнатий Лойола говорил: «Чтобы продолжать делать все с уверенностью, нам необходимо всегда придерживаться мысли, что если иерархия Церкви назовет белое черным, то оно черное, даже если оно кажется нам белым». Я не думаю, что в современном католическом мире существует какой-либо теолог, который бы поставил бы авторитет церкви выше совести, то есть требовал бы, чтобы человек принимал все повеления иерархии вопреки своему разумению. Духовный вред такого рода благочестия сегодня очевиден самому широкому кругу христиан.

Но не является ли такое новое отношение специфическим продуктом христианской религии?

Действительно, слишком очевидно, что аппелирующее к внетрадиционной совести секулярное сознание произвело с христианством ровно то же самое, что само христианство еще раньше проделало с иудаизмом, а именно все свело «к сути». «Не тот иудей, кто таков по наружности, и не то обрезание, которое наружно на теле», - учил апостол Павел.

Кант, Гегель и прочие просветители с «религиозным уклоном» фактически сказали следующее: «не тот христианин, который таков по крещению». С годами это положение становилось все яснее как атеистам, так и верующим.

Так, Эрих Фром в «Психоанализе и религии» пишет: «Верите ли вы в существование Бога? – этот ворос имел решающее значение для религиозных людей, а отрицание Бога стало позицией тех, кто сражался против церкви. Но легко увидеть, что многие проповедники веры в Бога являются по своей человеческой установке идолопоклонниками или лишены веры, в то время как некоторые наиболее пылкие «атеисты», посвятив свои жизни благу человечества, делам братства и любви, обнаруживают веру и глубокую религиозность. Акцент на утверждении или отрицании символа «бог» мешает пониманию религиозной проболемы как проблемы человеческой и препятствует развитию человеческого отношения к миру, которое можно назвать религиозным в гуманистическом смысле... Реально наличествует не конфликт между верой в Бога и «атеизмом», но конфликт между гуманистической религиозной установкой и подходом, который равен идолопоклонству, независимо от того, каким образом последний выражается – или каким образом маскируется – в сознательном мышлении».

Но в том-то и дело, что христианство с первых веков своего существования учило, что «Тот кто по видимости в церкви, может находиться вне ее, а тот кто по-видимости вне ее, на самом деле может находиться в ней». Сам Фром цитирует Экхарта: «то, что называют богом, не бог; то, что не называют богом, более бог, чем то, что им не называют».

Итак, христианство как религиозное учение в последнем пределе всегда опиралось на совесть, а не на институцию и внешний авторитет. Так что согласие современной церкви с тем, что человек должен действовать в первую очередь в соответствии со своим убеждением, даже если оно расходится с мнением церкви, согласие это коренится глубоко в недрах самого христианского учения.

Какова же в этом пункте позиция иудаизма?

В книге «Застольные беседы Гитлера», написанной его секретарем, приводится следующее высказывание фюрера: «Еврей нанес две раны человечеству: обрезание на теле и совесть на сознании. Война за влияние над миром идет между нами и еврейством. Все остальное - фасад и иллюзия».

В какой мере справедливо это обвинение? Не является ли оно таким же наветом на еврейство и еврейскую традицию, как и «всемирный еврейский заговор»?

Еврейская совесть

Думать так, к сожалению, имеются некоторые основания. В самом деле, в иудаизме заведомо предполагается, что человек может и должен действовать против совести, по меньшей мере против своего «естества», если приказ изошел от самого Создателя.

Невозможно найти ортодоксального раввина, который бы согласился с тем, что еврей вправе не подчиняться галахе, если он внутренне с ней не согласен. Единогласное мнение всех мудрецов Израиля состоит в том, что еврей должен подчиниться Галахе, чего бы он сам по ее поводу не думал. Обычно при этом, правда, добавляется, что в действительности галаха и совесть никогда не вступают в конфликт.

Однако этот оборот имеет две стороны. Дело в том, что практическая галаха всегда вырабатывалась не только в соответствии с формальными правилами, но и под воздействием живой совести. Вот, например, что пишет один из ведущих раввинов ешивы «Мерказ Арав», рав Юваль Шарло, в своей книге «Ршут харабим» (стр. 207): «В тех случаях, когда мы ощущаем противоречие между законами Торы и совестью («мусар»), нам следует вновь перечитать Тору и перепроверить, правильно ли мы поняли, что в ней написано, чтобы не оказалось так, что противоречие между галахой и совестью вызвано неправильным пониманием требований Торы. Я подчеркиваю, что речь не идет об изменении слов Торы, что немыслимо, а о понимании этих слов нами. С другой стороны, необходимо перепроверить и совесть, чтобы убедиться, что она действительно руководствуется естественным и здоровым побуждением. Может статься, что мы сами извратились и утратили способность различать между добром и злом, и то что мы называем «совестью», ею не является, а речь идет как раз об аморальности. По словам рава Кука, не существует противоречия между страхом небес и здоровой совестью. Таким образом, обновленное прочтение Торы приведет нас и к более глубокому проникновению в ее требования, и в требования нашей совести».

Итак, галаха и совесть находятся в предельно напряженном взаимодействии. Более того, галаха работает и существует лишь в среде живой совести.

В принципе с этим положением было бы необходимо и достаточно согласиться, чтобы закрыть эту тему.

И все же мне кажется, что для прояснения этого вопроса требуется одна оговорка: «Перечитывать Тору» побуждает человека совесть. Не всегда человек – в том числе даже и раввин - в состоянии адекватно «перечитать Тору». Зачастую, для того чтобы разобраться в спорном сомнительном случае, требуются недели, месяцы и даже годы серьезной учебы, охватывающей не только Гемару, но и светские научные источники. Между тем иногда в жизни приходится принимать быстрые решения. И здесь как раз должно быть все однозначно: в условиях конфликта между частным убеждением и галахой человек призван поступить по совести: кто знает, может быть, потом выяснится, что он действовал именно по галахе и просто в тот момент понимал ее требования превратно?

Совесть остается высшей духовной инстанцией, потому что она последний адресат: галаха, требуя, чтобы ее приняли, аппелирует к совести, а не наоборот. И это в высшей степени еврейское, а не какое-то внешнее по отношению к иудаизму отношение.

Дело в том, что совесть – то, чем это понятие стало в эпоху агностицизма, - по существу означает последнюю глубину духовной подлинности, а значит, представляет голос Бога в человеке.

Даже взятые все вместе, понятия «мацпун», «мусар», и «лев» - не до конца отражают собой ту действительность, которая в современном мире именуется совестью. В еврейских координатах явлению совести до конца отвечает только понятие «невуа», пророчество. И дело не только в том, что пророк призван нарушить любой закон Торы, если это ему предписано самим Всевышним (вспомним жертвоприношение Ицхака). Дело в том, что пророческое видение признается заведомо более подлинным, чем любое другое знание.

В 13-ой главе 1-ой книги Малахим приводится история о том, как пророк нарушил заповеденный ему в откровении зарок по слову другого пророка. Сразу после этого он был растерзан львом. Смысл этой истории совершенно очевиден: личное обращение Всевышнего – это предельная духовная достоверность, которой уступает любой внешний авторитет.

Голос совести – это голос самого Всевышнего, и тот, кто последовательно заглушает этот голос в угоду внешнему авторитету, не должен удивляться, если в какой-то момент он будет разодран львами.

Иудаизм – это пророческая религия, религия откровения. Поэтому в данном случае Гитлер оказался совершенно прав: в отличие от всемирного заговора совесть - это действительно еврейское изобретение.

Во избежание недоразумений я считаю важным оговориться, что хотя в жизни я и не оказывался в ситуации столкновения галахи с совестью, для меня существует несколько до конца не выясненных вопросов. Приведу лишь один пример.

Хорошо известно, что угроза жизни отодвигает многочисленные галахические запреты, отодвигает их до такой степени, что еврей, предпочитающий соблюсти заповедь ценою угрозы своей жизни (речь, разумеется, идет не о свидетельстве веры, а о бытовой ситуации), осуждается как потенциальный самоубийца. Например, в условиях голода еврей не просто может, но и обязан есть некошерную пищу.

Вопрос, с которым я в этой связи обращался к нескольким раввинам, состоит в следующем: распространяется ли это общее требование также и на человеческий труп, то есть обязан ли еврей, которому угрожает голодная смерть, есть трупное мясо, или же он просто имеет на это право?

То что все опрошенные мною раввины затруднялись сходу ответить, говорит о том, что человеческую совесть это вопрос явно смущает, а значит, что решается он (на галахическом уровне) так или иначе с ее участием.

ДУША И ЕЕ «ЧЕКАН»

То безличное, что в индуизме или буддизме подвергается реинкарнации, не является человеческой душой в иудейском понимании, подразумевающем личное воскресение.

Искры Моше

Недельная глава «Ваикахель» начинается словами: «И собрал Моше все общество сынов Израилевых» (35:1). Комментаторы поясняют, что собрание это произошло на другой день после Йом-Кипура, и что в нем участвовали не только "сыны", то есть не только мужчины, но и женщины, которые, впрочем, располагались отдельно.

Между тем слова эти: «И собрал Моше все общество сынов Израилевых» можно рассмотреть и в отрыве от их непосредственного контекста. В самом деле, Моше именно собрал всех сынов Израиля, собрал их в единое целое посредством законов Торы. Евреи стали народом, стали общиной при выходе из Египта, но в собственном смысле слова это становление произошло при получении Торы на горе Синай.

Являясь сынами Авраама, Ицхака и Иакова, евреи как будто уже представляли собой единое целое, и в то же время мы вправе сказать, что «общество сынов Израилевых» собрал именно Моше.

В книге Бемидбар (3.1) написано: «вот родословная Аарона и Моше», после чего упоминаются только сыны Аарона, но не Моше. Раши поясняет эту странность следующим образом: «Моше учил сыновей Аарона Торе, а тот, кто обучает Торе сыновей своего ближнего, будто родил их». Но с полным правом можно сказать, что Моше научил Торе весь еврейский народ, а потому в духовном смысле может признаваться отцом всего еврейского народа. Моше, таким образом, собирает еврейский народ в дополнительное единство.

И неудивительно, что те евреи, которые посвящают себя преимущественно изучению Торы, имеют с Моше особую близость, о которой в книге «Тания» (42) говорится следующее: «В каждом поколении искры души нашего Учителя Моше нисходят и облекаются в тело и душу мудрецов поколения, «очей общины», дабы учить знанию народ, чтобы знали величие Бога и служили Ему сердцем и душой».

Итак, в определенном значении слова, прежде всего именно их – мудрецов Израиля – собрал («ваикахель») Моше. При этом мне кажется, что эта особая связь Моше со всеми последующими еврейскими мудрецами и знатоками Торы позволяет лучше понять, что может - а в сущности даже и должно - пониматься в еврейской традицией под понятием «гильгуль нешамот».

Не самсара

Раби Моше Хаим Луцато (XVIII век) пишет: «Высшая Мудрость установила умножить спасение еще и тем, что одна и та же душа придет в мир несколько раз в различных телах и таким образом сможет в один раз исправить то, что испортила в другой, или же завершить то, что еще не завершила. Но в конце всех переселений души, при Грядущем Суде, она будет судима согласно всему, что произошло с ней во всех переселениях и во всех положениях, в которых она находилась" (Дерех Гашем Часть 2 гл 3, 10).

Нет сомнения, что этот взгляд полностью соответствует индуистскому учению о "самсаре", учению о перевоплощению душ. Между тем как на некоторых объявлениях, во избежание недоразумений, работодатели добавляют «не секс», иудеям к словосочетанию «гильгуль нешамот» следовало бы добавлять - «не самсара».

«Гильгуль» в понимании «самсара» противоречит базисным положениям иудаизма. Напомню лишь некоторые из этих противоречий. Если душа человека действительно переходит из тела в тело, исправляя свои ошибки, то воскресать должен какой-то один «гильгуль». Логично предположить, что воскресать должен или последний («исправленный») гильгуль, или «самый достойный». Из Каббалы можно узнать, что Авраам был «гильгулем» первочеловека Адама, рабби Акива – «гильгулем» Моше рабейну и т.д. Если эти утверждения понимать в смысле "самсары", то придется признать, что вечной жизни (воскресения) удостаивается только один из них, а остальных ожидает вечное исчезновение.

В этой ситуации бессмысленными становятся все предписанные молитвы об умерших – ведь душа их, может быть, уже давно переселилась в другое тело. Как можно молиться, например, на Йом-Кипур о том, чтобы душа нашего близкого родственника упокоилась в Эдемском саду вместе с душами Авраама, Ицхака, Иакова, Сары, Ривки, Рахели, Леи и прочих праведников, если при этом серьезно считать, что душа эта в том мире вообще не присутствует, а пребывает в каком-то своем очередном телесном "странствии", как, кстати, и души самих упомянутых праведников?

Кроме того, к логическому противоречию приводит также допущение об ограниченном количестве существующих душ. Нередко говорится, что предельное число еврейских душ - шестьсот тысяч. А Бааль-Шем-Тов считал, что хранилище, в котором содержатся новые неродившиеся души, уже давно опустело, и таким образом все живущие люди – это «гильгулим». Но ведь единократно евреев всегда живет более чем шестьсот тысяч, а общее количество евреев, как и вообще народонаселения, увеличивается. А это значит, каждая из «первичных душ» одновременно присутствует, по меньшей мере, в десятках тел, что противоречит идее последовательного перевоплощения с целью исправления. То же мы видим и в приведенном выше высказывании "Тании", где искры единственной души Моше рабейну попадают во многие тела мудрецов поколения. Значит, речь идет все же не о «самсаре», а о чем-то другом.

Чекан

Между тем в еврейском представлении об "искрах души", в частности об искрах души Моше рабейну (присутствующих в душах последующих мудрецов), безусловно содержится свой глубокий смысл и своя несомненная правда. Моше Рабейну каким-то образом присутствует в последующих поколениях, оставаясь неповторимой эмпирической личностью. Какова же логика этого присутствия, этого "перевоплощения душ"?

В трактате Сангедрин (37.а) сказано: "Адам был создан единственным... ради мира между людьми, чтобы не говорил человек человеку: "Мой отец больше твоего" и чтобы выразить величие Пресвятого. Ибо человек чеканит много монет одним чеканом и все они похожи друг на друга. А Царь над царями царей отчеканил всех людей чеканом Первого Человека, но ни один из них не похож на другого. Поэтому каждый должен говорить: Ради меня создан мир".

Но как стоимость монеты не меняется в зависимости от той или иной модификации своего чекана (различающейся хотя бы уже годами), так и ценность человека не меняется в зависимости от той или иной версии единого человеческого «чекана» - все люди равны, даже если отчеканены и не абсолютно идентичными версиями.

Единый в своей основе человеческий чекан имеет множество версий – только это, по существу, может утверждать иудейское учение о " гильгуль нешамот ". Так, одной из версий печати первого человека являлась печать Израиля, сама в свою очередь, подразделенная на шестьсот тысяч под-версий (лишь к одной из которых принадлежала печать Моше).

«Гильгулируя» в поколениях и в то же время одновременно принадлежа сотням и тысячам праведников, «чекан» души Моше рабейну вечен и неизменен. Но каждый из людей, отчеканенных этим безличным чеканом, включая самого Моше, имеет свое лицо, «ни один из них не похож на другого», и ни один их них не «гильгулирует» в другого. Это подобно тому, как одна и та же операционная система «гильгулирует» из компьютера в компьютер, обретая множество (и последовательных во времени, и одновременных) жизней в своих разных воплощениях, но в каждом компьютере она работает по-разному, имеет свое «лицо», которое уже не «гильгулирует» в другие компьютеры.

В этом смысле шестьсот тысяч – это то предельное число версий еврейских душ, по образцу которых творились все прочие миллионы евреев. Не будет ничего предосудительного сказать, что эти «образцы душ» «реинкарнируют» на протяжении поколений, сами при этом оставаясь неизменными и неподверженными суду. Однако при этом каждый из таких "реинкарнатов" – неповторимая личность со своей собственной уникальной судьбой, личность, которой предстоит суд и воскресение.

Таким образом идею реинкарнации можно совместить с идеей воскресения, если представить ее не как индуистскую «самсару» и «карму», имеющие целью безличное Единое, а как иудейский «чекан», имеющий целью каждого созданного человека. То безличное, что в индуизме или буддизме подвергается реинкарнации, не является человеческой душой в иудейском понимании, подразумевающем личное воскресение. В иудаизме есть представление о некоем хранилище, где пребывают души до своего рождения. Очевидно, что хранящиеся там души и представляют собой не что иное, как наши чеканы. Когда душа вселяется в тело, она связывается с ним навсегда и тем самым необратимо преображается. Так что после смерти душа уже не похожа на ту, что была до рождения, - она как бы приобретает от тела его форму, «инициируется», и по внешнему своему виду (по свидетельствам «вернувшихся с того света») имеет узнаваемый телесный облик. Будучи безличным «чеканом» до рождения, душа после рождения приобретает облик.

Если продолжить аллегорию с компьютером, это соответствует тому, как если бы файл операционной системы сам бы менял себя в соответствии с тем конкретным компьютером, в который был инсталлирован. Но если программиста интересует не судьба отдельных компьютеров, а судьба самой программы, то Создатель душ, открывшийся на Синае, заинтересован не в судьбе своих «чеканов», а в судьбе и вечной жизни каждого отдельного человека.