НЕДЕЛЬНЫЕ ЧТЕНИЯ ТОРЫ

БЕРЕШИТ

Священная гибкость

В недельном чтении «Ваишлах» рассказывается о возвращении Иакова на родину и о его встрече со своим братом Эсавом: «И послал Иаков перед собой посланцев к Эсаву, брату своему, в землю Сэир, в поле Эдом. И наказал им сказать: так скажите господину моему Эсаву: так сказал раб твой Иаков: У Лавана жил я и задержался доныне. И достались мне волы и ослы, мелкий скот, рабы и рабыни; и я послал известить господина моего, дабы найти милость в очах твоих. И возвратились посланцы к Иакову, сказав: мы пришли к брату твоему Эсаву, но он тоже идет навстречу тебе и с ним четыреста человек. И убоялся Иаков очень, и стало ему тесно» (32.4-8)

Невольно возникает вопрос: откуда Эсав узнал о приближении брата? почему он выехал к нему навстречу? Мидраш говорит, что Лаван послал к Эсаву двух своих сыновей, с тем чтобы опередить Иакова и возбудить против него брата. Страх Иакова перед этой неожиданной осведомленностью Эсава был поэтому вполне понятен. Если Эсав как-то узнал о приближении Иакова, если он собрал на встречу с братом огромный отряд, то значит, можно было ожидать чего-то недоброго. И, тем не менее, когда дошло до дела, то «побежал Эсав к нему навстречу, и обнял его, и пал на шею его, и целовал его, и они плакали» (33.4).

Как это случилось? Как Эсав, который, по всей видимости, вышел именно с враждебными намерениями, вдруг переменился? Этому имеются два объяснения: мистическое и прагматическое. Мистическое состоит в том, что накануне встречи Иаков боролся с неведомым ангелом, которого традиция считает ангелом Эсава, и победил его. А победа в верхнем мире, - поясняет в этой связи Зохар, - обеспечивает победу в мире нижнем. Однако прежде чем рассмотреть смысл мистической победы, рассмотрим победу в сфере прагматической.

Если быть точным, то традиция двойственно относится к поведению Иакова при встрече с братом. Некоторые считают, что он чрезмерно себя унизил, и скрупулезно подсчитывают, что Иаков восемь раз подряд назвал Эсава «Господин мой». И все же большинство комментаторов видят в поведении Иакова классический образец для подражания. Как говорит Рамбан: Иаков «преподнес урок своим потомкам, что следует делать, чтобы обеспечить свою безопасность в общении с потомками Эсава. Нужно готовиться к войне, но в то же время пытаться все решить миром, подкупив того, кто может оказаться твоим врагом». Вот как описывает эту сцену Тора: «И целовал его, и они плакали. И поднял глаза свои, и увидел жен и детей, и сказал: кто это у тебя? И сказал тот: дети, которых Бог даровал рабу твоему. И подошли рабыни, они и дети их, и поклонились… Иаков сказал: Если я нашел милость в глазах твоих, то прими дар мой от руки моей, за то, что я увидел лицо твое, как увидел лицо Божие (пней Элоким)» (33.5-10)

Эта сцена с самоуничижительными обращениями и подарками не просто предвосхитила поведение евреев в христианском мире, она это поведение в определенной мере сформировала. Подобострастие, угодничество и, конечно же, подношение подарков, сопровождали еврейскую жизнь в Европе на протяжении почти тысячелетия. Но при этом евреи проявляли непреклонность, когда дело доходило до их веры, а не до их чести и их кошельков.

Это веками вырабатываемое качество европейских евреев можно назвать гибкостью. Это прекрасное и похвальное качество в следующих словах восхваляется Талмудом: «Написано: «Благотворны побои любящего, и несносны поцелуи ненавистника». Проклятие, которым проклял евреев Ахия Ашилони, лучше, чем благословение, которым благословил их Билам нечестивец. Ахия Ашилони проклял их тростником. Сказал он Израилю: «И поразит Господь Израиль как тростник колеблемый». А тростник этот растет в водном месте, стебель свой он меняет, и корней у него много. И даже если слетятся все ветры мира и станут дуть на него – не сдвинут его с места, и будет он лишь клониться на ветру. Утихнет ветер – распрямится тростник на месте, где стоял. Билам же нечестивец благословил их кедром, как сказано: «Словно кедры при водах». А кедр этот растет в безводном месте, ствол свой он не меняет, и корней у него немного... Когда же подует южный ветер, то вырвет его с корнем и повалит навзничь. Вдобавок, удостоился тростник того, что делают из него перо для переписывания книг Пятикнижия, Пророков и Писания» (20.а)

Гибкость – это свойство молодости. И оно к лицу вечно молодому народу. Однако в основе гибкости лежит не только прагматизм, но и своя собственная подлинность. И поэтому не удивительно, что в традиции представлено так же мнение, что оба брата были вполне искренни, когда плакали друг у друга на плече, что Иаков и не унижался и не угодничал, а говорил то, что действительно чувствовал. Так р.Авраам Кук пишет (Игарот Гараи 112): «Видел я лицо твое, как лицо ангела» - так сказал Эсаву Иаков - человек истины и простоты. И его слова не останутся напрасны. И братская любовь Эсава и Иакова... поднимет их».

Мировой Дух

Касаясь вопроса роли разных народов в истории, Гегель писал: «Народу, обладающему природным началом, поручено его исполнение в поступательном шествии развивающегося самопознания мирового духа. Он во всемирной истории для данной эпохи – господствующий народ, и лишь однажды он может составить в ней эпоху. Перед лицом этого его абсолютного права быть носителем ступени развития мирового духа в настоящее время духи других народов бесправны, и они, равно как и те, чья эпоха минула, не идут больше в счет всемирной истории».

Когда Гегель писал эти слова, он в первую очередь имел в виду евреев. Во всяком случае, в его глазах еврейских народ раз и навсегда выполнил свою миссию - дал миру Библию, и то, что он продолжает цепляться за «избранность», только дополнительно свидетельствует о том, что он отработанный материал.

Евреи в целом соглашаются с гегелевской оценкой судьбы народов в истории. Они сравнивают великие народы с солнцем, которое восходит и закатывается, но себя они при этом сравнивают с луной, которая бывает на небе и днем и ночью. Гегель не заметил того, что то, что происходило в его век с евреями, описано в той самой книге, которая создавалась в пору их расцвета, что там предсказано: «рассеет тебя Господь по всем народам, от края земли до края земли» (Двар 28.64); что Тора и евреи немыслимы друг без друга и принадлежат вечности.

Народы принимают и передают дальше культурную эстафету всемирной истории, но обособленный от всех Израиль, с одной стороны, в этих гонках не участвует, а с другой - составляет саму историческую среду для других народов, задает само поле мировой истории.

И с этой точки зрения вполне уместно рассмотреть мистический эпизод нашего недельного чтения, а именно эпизод борьбы Иакова с неведомым ангелом: «И остался Иаков один. И боролся с ним некто до восхода зари... И сказал: отпусти меня, ибо взошла заря. Но он сказал: не отпущу тебя, пока не благословишь меня. И сказал тот ему: как имя твое? И он сказал: Иаков. И сказал: не Иаков отныне имя тебе будет, а Израиль, ибо ты боролся с ангелом (элоким) и с людьми и победил... И благословил он его там. И нарек Иаков имя месту тому Пниэл, ибо ангела (элоким) видел я лицом к лицу» (32.25-32)

Христиане понимают данный текст буквально и традиционно усматривают в боровшемся с Иаковом незнакомце самого Всевышнего. Так Иоанн Златоуст в «Беседах на книгу Бытия» пишет: «Дабы он (Иаков) самим делом удостоверился, что не подвергнется никакой неприятности, Господь в образе человека вступает в борьбу с праведником». Однако в традиции иудаизма (коль скоро слово “элоким“ переводится в зависимости от контекста) боровшимся считается ангел, обычно ангел-хранитель Эсава, иногда даже просто сатана, что, впрочем, не противоречит одно другому, коль скоро в астральном мире Эсав признается главой демонического мира.

Как мы помним, при встрече Иаков сказал Эсаву: «Если я нашел милость в глазах твоих, то прими дар мой от руки моей, за то, что я увидел лицо твое, как увидел лицо ангела (пней Элоким)». Это высказывание Иакова естественно связать с предыдущим эпизодом, в котором он боролся с ангелом. Похоже, что в обоих случаях речь идет об одном и том же ангеле. Встретив брата, Иаков, как бы узнал того, с кем накануне боролся.

Как известно, у самого Иакова нет ангела, его хранит сам Всевышний. Но кто тогда может хранить близнеца Иакова? По всей видимости, какой-то «двойник» Всевышнего, какой-то верховный ангел, одним из ликов которого является сатана. Тот ангел, о котором сама Тора говорит, что «имя Мое в нем» (Шмот 23.21).

Это с точки зрения Иакова, который поэтому и говорит брату: «Видел я лицо твое, как лицо ангела». Но с точки зрения Эсава на роль его ангела хранителя прежде всего подходит тот самый «мировой дух», который по мысли Гегеля каждый раз выезжает на каком-нибудь «свежем», но, как правило, именно европейском народе.

Евреи верно подмечают, что великие народы и империи подобны солнцу: восходят и закатываются. Так было с Египтом, так было с Вавилоном, так было с Римом. Дальше вроде бы происходило то же самое. Царства возникали и исчезали. То взошла империя Карла Великого, то попеременно владычествовали морями и соответственно миром Испания и Британия. В настоящий момент ведущей сверхдержавой остаются США. Однако дело в том, что все эти перечисленные «светила» находятся внутри одного незакатного эдомского солнца, т.е. работают на мировой дух.

Идея мирового духа принадлежит Шеллингу, который писал: «История в качестве целого представляется беспрерывным и постепенно осуществляющимся откровением абсолюта...». Это откровение, по мысли Шеллинга, осуществляется через людей искусства.

«Великие люди в истории - это те, чьи личные, частные цели заключают в себе субстанциальное, являющееся волей мирового духа», - вторит Шеллингу Гегель. Причем в первую очередь этими «великими людьми» по Гегелю являются поэты (во вторую - вдохновенные политики). Люди страстей тоже находятся под водительством мирового духа, но вопреки своим намерениям. Мировой дух насмехается над ними, использует их страсти в своих целях. Иными словами, к поэтам (и великим политикам) мировой дух благоволит, обывателей - откровенно использует. «Разум, - пишет Гегель, - столь же хитер, сколь могуществен». «Можно назвать хитростью разума то, что он заставляет действовать для себя страсти, причем то, что осуществляется при их посредстве, терпит ущерб».

Сами Шеллинг и Гегель считали свой мировой дух тем самым Всевышним, который вдохновлял еврейских пророков. Но скорее всего, он лишь Его астральный «двойник», тот ангел, с которым бился Иаков и которого победил. Похоже, что в этом вопросе европейские философы впали в ту же ошибку, в которую в своем время впали отцы церкви, усмотревшие в боровшемся с Иаковом самого Всевышнего, а не могущественного лукавого ангела.

ДВА ОБРАЗА ВЕРЫ («Ваишлах» 5763)

Близнецовые мировоззрения

В недельной главе «Ваишлах» описывается возвращение Иакова на родину и его встреча с Эсавом. Эта встреча, в которой Иаков заискивал перед братом, большинством комментаторов оценивается негативно. Но все же примирение состоялось, и Тора показывает нам, что в конце концов братья ужились и поделили Землю вдоль Иордана. Иаков поселился по западную сторону реки, а Эсав по восточную. В этой связи я продолжу начатое ранее сопоставление иудаизма и христианства, как сопряженных и в определенном смысле даже близнецовых вер.

Как ни странно, но при всем обилии иудео-христианской полемики, мало кто пытался выявить истинное различие между этими религиями и тем более его осмыслить. Книга Мартина Бубера «Два образа веры» относится к этому редкому классу исследований. Бубер пишет: «Есть два – и только два – образа или типа веры… Обе они проявляются в нашей повседневной жизни. Одна форма веры выражается в том, что я доверяю кому-либо, пусть даже у меня нет «достаточного основания» доверять этому человеку. Другая форма веры обнаруживается в том, что я, тоже без достаточного основания, признаю истинность чего-либо… один из этих образов веры нашел законченное выражение у евреев, а другой у христиан»

Иными словами, Бубер сравнивает коренной иудейский тип непосредственной дорефлексивной веры с эллинизированным теологическим типом. В частности он пишет: «Если мы рассмотрим беседы Иисуса с учениками, изложенные у синоптиков и у Иоанна, как два этапа одного пути, то мы сразу заметим, что на этом пути было приобретено и что утрачено. Приобретена была самая величественная из всех теологий. За это приобретение пришлось заплатить простой, конкретной диалогикой изначального библейского человека, диалогикой, обретающей вечность не в надвременном духе, а в глубине настоящего момента.»

Сегодня мне бы хотелось углубиться в это весьма точно сформулированное Бубером противопоставление и коснуться вопроса сопряжения этих вер в контексте того фактического примирения между Иаковом и Эсавом, которое описывается Торой.

Своим исследованием Бубер по существу сказал, что в случае иудаизма и христианства мы имеем дело не с двумя «верами», а именно с двумя образами одной и той же веры. И это очень важное и ценное наблюдение.

Действительно, при всей остервенелости взаимных нападок, которыми на протяжении веков обменивались иудеи и христиане, невозможно не отметить, что они не только опираются на один источник ТАНАХ, т.е. на одну и ту же «письменную Тору», но, что они и «устно» выражаются достаточно близко.

Как остроумно заметил христианский автор Ханс Уко: «Христианская церковь родилась в мире иудаизма и употребляет почти тот же язык. О церкви будут всегда говорить так, как однажды было сказано о Петре: «точно и ты из них, ибо и речь твоя обличает тебя» (Мф 26:73). Однако, во многом подобно Петру, церковь часто отрицала свое происхождение, свое иудейское наследие».

Если оставить в стороне «персональные» вопросы, т.е. вопрос избрания и личного отношения к основоположнику христианства, и касаться именно содержательной стороны вероучений, то показать, чем иудейская вера отличается от христианской, будет совсем не просто. На мой взгляд, явные расхождения можно отметить лишь в двух вопросах: в учении об ангелах и в учении о посмертном воздаянии (можно еще, правда, отметить комплементарное отношение иудеев и христиан к вопросу семьи и брака, но в действительности это отношение связано не с содержанием вероучения, а опять же с «персоналиями». Это отношение целиком определяется характером избрания, т.е. тем, что согласно иудаизму избран народ, а согласно христианству - индивид).

Согласно иудейскому представлению, ангелы не наделены свободной волей, но являются функциональными служебными энергиями. В христианской теологии ангелы наделены свободой воли. Утверждения обратного характера встречаются как в иудейских, так и в христианских источниках, но крайне редко. Кроме того, христиане верят, что грешники вечно мучаются в аду, в то время как в иудаизме преобладает представление, что страдания грешников ограничены, и что если душа в результате этих страданий не очищается, то она совершенно истребляется. Христианству же вовсе неизвестен подобный взгляд.

Я могу допустить, что и эти положения так же сопрягаются в рамках единой теологии, но это отдельный вопрос. В данном случае я намерен показать, что те отличия, которые обычно всеми указываются, являются мнимыми, или точнее говоря, связаны не с сутью вопроса, а со способом выражения.

Например, иудеи часто приписывают христианству излишний аскетизм, гордясь своей способностью находить смысл в простых радостях жизни. Но христиане, с одной стороны, подчеркивают, что видят задачу своей аскезы в том, чтобы «освятить плоть», а иудеи, со своей стороны, также не чужды столкнуть душу с телом. В Зохаре тело не раз именуется «змеиной кожей», а Магараль учит, что праведник должен есть немного и поспешно, чтобы не слишком наслаждаться вкусовыми качествами пищи. А в Тании (32) сказано: «презрение и отвращение к телу и радость, связанная только с душой, - путь прямой и легкий для того, чтобы прийти к исполнению заповеди «Люби ближнего своего, как самого себя».

Иногда говорят, что христиане отделяют веру от дел, противопоставляют веру закону. Но и иудаизму знаком такой же подход. Вера выделяется и противопоставляется Закону не только в Евангелии, но и в Талмуде (Например, «Шестьсот тринадцать заповедей даны Израилю, пришел Хавакук и свел их к одной, как написано: «А праведник верой своей будет жить» Макот 24а).

Какой бы сферы мы не коснулись, мы обнаружим, что религиозные представления евреев и христиан, при всем том, что они совершенно по-разному могут расставлять акценты, всегда будут перекрываться. Однако тот принцип, в соответствии с которым эти акценты расставляются, тот принцип, который определяет характер двух образов веры, наиболее ясно усматривается в тех коренных христианских догматах, которые казалось бы радикально отличают христианскую веру от иудейской, а именно в догматах «триединства» и «боговоплощения».

На тему троицы я уже в свое время писал («Афины и Иерусалим» «Вести-2» 25.01.01), поэтому лишь вкратце повторю, что иудаизму хорошо известна внутренняя различенность Всевышнего. Каббала учит и о десяти сфирот, и о пяти парцуфим, а в молитвенном посвящении «Во имя единства Пресвятого, да будет Он благословен, и Шхины Его», речь идет именно о трех, ибо «единство» в данном случае трактуется как третья действительность. Вопрос таким образом заключается в том, как иудаизм мыслит себе это внутреннее различие и как соотносит его с абсолютным единством Божества. Но парадокс состоит в том, что иудаизм как раз никак себе такого соотношения не мыслит!

Так было не всегда, и в средневековье еврейские философы в своей полемике с каббалистами как раз отмечали сходство их представлений с христианскими. В этом отношении весьма показательно размышление еврейского философа XIV века рабби Элиягу бен Элиэзера Исканди, приводимые в одном исследовании Моше Иделя: «Есть такие, которые говорят, что десять сфирот являются самим Всесвятым. Есть такие, которые не считают их самим Всесвятым, но лишь присущими Ему качествами (атрибутами), прообразующими Его. И есть такие, которые говорят, что эти сфирот и не Всевышний и не Его атрибуты, а нечто находящееся между Всевышним и всем Его творением... Те, которые говорят, что сфирот являются самим Всесвятым, идут по пути христиан... Те же, кто говорят, что сфирот суть божественные атрибуты, двигаются по пути ишмаэлитов... Ишмаэлитам достаточно трех: мудрости, силы и воли, а эти идут дальше... Те же, кто выбрали третий подход, соединяющий каббалистический путь с путем философии, идут верно».

Но вместо того чтобы идти этим третьим путем, религиозную душу явно не устраивающим, иудеи как будто бы предпочли просто уклониться от этих вопросов, полностью расторгнув всякую связь между «верой» и «теорией».

Но в еще большей мере чем с учением о троице, этот разрыв заметен в связи с другим учением христиан, в высшей степени неприемлемым для иудаизма, а именно с учением о «боговоплощении».

Аналогия бытия

Идея «боговоплощения» на первый взгляд выглядит ключевой в противопоставлении иудаизма и христианства. Иудаизм исключает возможность сопряжения Всевышнего с каким либо предметом этого мира и видит в христианской догмате «боговоплощения» типичный случай «соучастного идолослужения».

Рамбам в следующих словах выражает логику, казалось бы, исконно иудейского подхода к вопросу о невоплотимости Всевышнего: «Различие между Ним и творениями не есть только различие между великим и малым, но различие по виду существования. Иными словами, следует внушать каждому, что Его знание и наше знание, Его могущество и наше могущество отличаются друг от друга не как великое от малого или сильное от слабого и тому подобное, ибо сильное и слабое непременно уподобляются в том, что касается вида и их охватывает одно общее определение... Все что может быть приписано Ему, отличается от принадлежащих нам атрибутов во всех отношениях, так что никоим образом не может быть охвачено вместе с ними единым определением» («Путеводитель» 35)

Этим утверждением Рамбам (1135-1204) спорит с Ибн-Рушдом (1126-1198) и присоединяется к Ибн-Сине (980-1037), в полемике о том, что такое бытие - субстанция или акциденция? (субстанция - это бытие через самого себя, акциденция - через другое). Если бытие это субстанция, то тогда бытие Бога и бытие человека - это одно и то же бытие (Ибн-Рушд), если бытие – это акциденция, то бытие Бога и бытие человека – это две принципиально разные действительности, не объединяемые ничем, как только одним и тем же словом (Ибн-Сина). Сама же альтернатива представлялась обеим школам единственно мыслимой и Рамбам, как мы видим присоединился в Ибн-Сине.

Включившийся в эту полемику Фома Аквинский (он родился через двадцать лет после смерти Рамбама), нашел этой проблеме свое оригинальное решение. Он подверг радикальному переосмыслению сам этот вопрос. Согласно Аквинату бытие это общее условие, как субстанции так и акциденции, условие, в качестве понятия сводимое и к субстанции и к акциденции. Таким образом согласно томизму существует три акта: акт субстанции, акт акциденции и акт бытия. Именно благодаря наличию третьего члена (целиком сводимого к двум предыдущим) становится возможно говорить об аналогии бытия, или иными словами, о специфически понимаемом подобии Бога и человека, как аналогии.

Не трудно заметить, что это положение явилось философской калькой догмата о «боговоплощении». Как ранее отцы церкви определили Иисуса как истинного Бога и истинного человека, утверждая, что в нем человек и Бог «неслиянно и нераздельно» совпадают, так Фома Аквинский поступил в философии с понятием «бытие».

Вот как характеризуется это учение в энциклопедическом словаре: «Аналогию бытия неотомисты усматривают в том, что это понятие служит основой для соотнесения различных сфер, атрибутов бытия: субстанции и акциденции, формы и материи, бесконечного и конечного, божественного и сотворенного и т.д., в конечном счете – для построения теологической картины мира. Признание аналогичности бытия исключает его понимание как однозначного или многозначного. Иначе говоря, аналогичное проявление бытия, означающее позицию мировоззренческой середины и компромисса, удовлетворяет католическую схоластику потому, что однозначность понятия бытия ведет к отождествлению Бога и природы, к пантеизму, а его многозначность вырывает между Богом и природой пропасть, т.е. ведет к радикальному дуализму, в конечном итоге – к негативной теологии».

Итак, даже посторонний взгляд легко улавливает положительные стороны христианской теологии и невольно обнаруживает слабые места еврейского подхода, неизбежно раскалывающегося на концепцию «Путеводителя», ведущую к «негативной теологии», и «Зохара», ведущую к «пантеизму».

Однако полагать, что в сложившейся ситуации «вразумительная» христианская мысль противостоит еврейской «невразумительности», значит не вполне понимать существо проблемы.

Действительно, объявив Иисуса истинным Богом и истинным человеком (а бытие отдельным актом, совмещающим субстанции и акциденции), христианство с легкостью смогло различить и сопоставить горний и дольний мир, уйти как от пантеизма, так и от дуализма. Но это было сделано лишь за счет того, что вся эта проблематика сконцентрировалась в христологии. В христологии, т.е. в учении о двойной природе Христа, эта проблема так же расколота, как в иудаизме она расколота относительно всего мира. Все эти парадоксы стали приоткрываться только в ХХ-ом веке в теологии соотношения заведомо несовпадающих «христологии сверху» и «христологии снизу», противоречащих одна другой как «Путеводитель» и «Зохар».

Очертив границы парадокса и благодаря этому добившись предельной ясности определений, сам парадокс христианство не решило, и решить не могло. О том, как на самом деле сопрягается взгляд «Путеводителя» со взглядом «Зохара», а «христология сверху» с «христологией снизу», она не знает.

Это с одной стороны. С другой стороны еврейский мир, объявив и «Путеводитель» и Зохар в равной мере своими фундаментальными источниками и оставаясь при этом единой общиной, в действительности представляет собой не «тупик», а альтернативное решение той же проблемы. Еврейский мир содержит в себе обе эти антиномические позиции в их первозданной и незамутненной чистоте, не ища разумного компромисса между ними.

В свое время спор велся очень остро. Как мы помним, в какой-то момент «аристотелик» Рамбам даже приговорил «антропоморфиста» Раавада к лишению «удела в мире грядущем» (Гилхот Тшува 3:7). Но последующие поколения с благодарностью переиздают труды и того и другого. Последующие поколения в равной мере относят к своему наследию и «Путеводитель» Рамбама и «Критические глоссы» Раавада. Относя два эти подхода к одной традиции, иудаизм совершает в «бытии» совершенно то же самое, что христианство совершает в «мысли», а именно сопрягает миры, осуществляет «аналогию бытия», а не мыслит ее. Иудаизм исконно экзистенциален, и он предпочитает иметь дело с религиозной действительностью во всей ее первичной и первозданной антиномичности, а не в закругленных интеллектуальных решениях.

Говоря об этой особенности иудаизма, рав Йосеф Соловейчик пишет: «Иудаизм принимает диалектику, состоящую лишь из тезиса и антитезиса. А третий член гегелевской триады – примирение – отсутствует. Конфликт окончателен, почти абсолютен. Только Бог знает, как примирять, мы – нет» («Этика величия и этика скромности»).

Таким образом, мы видим, что даже в пунктах самого острого идейного расхождения иудаизм и христианство представляют собой не столько две взаимоисключающие друг друга позиции, сколько два спаренных и соотнесенных образа одной веры.

СВОБОДА И ПРЕДВИДЕНИЕ («Ваишлах» 5764)

Предвидение в жизни патриархов

После всех злоключений с Диной, повторного явления Всевышнего Иакову в Бейт-Эле, рождения Биньямина и гибели Рахели в нашем недельном чтении «Ваишлах» повествуется о двух родословных, о потомках Иакова и Эсава, далее же говорится о смерти Ицхака: «Сыновей же у Иакова было двенадцать …. И пришел Иаков к Ицхаку, отцу своему, в Мамре Кирьят-Арба, он же Хеврон, где проживал Авраам и Ицхак. И было дней Ицхака сто восемьдесят лет. И скончался Ицхак, и умер, и приобщен был к народу своему, старый и насыщенный днями, и погребли его Эсав и Иаков, сыновья его. Вот родословная Эсава, он же Эдом» (35.23- 36.2).

По поводу слов «и скончался Ицхак» Раши пишет: «В действительности Ицхак умер намного позже событий, о которых говорится дальше - однако таков способ повествования в Торе: сначала доводится до конца один рассказ, а затем начинается рассказ о других событиях, начало которых зачастую предшествует по времени окончанию предыдущей событийной последовательностью».

Действительно, традиция считает, что Ицхак был жив еще во время продажи Йосефа в Египет, что по пророческому вдохновению он даже знал, что Йосеф не погиб, но Ицхак не открывал этого Иакову, потому что тот сам был пророк, и если было ему положено, то он бы получил соответствующее известие.

Итак, Ицхак умер не только после возвращения Иакова из Междуречья, но гораздо позже, уже после продажи Йосефа в Египет. Но тогда у нас не может не возникнуть вопроса, связанного с рассказанным ранее в недельном чтении «Толдот»: «И возненавидел Эсав Иакова за благословение, которым благословил его отец его, и сказал Эсав в сердце своем: приблизятся дни плача по отцу моему, и я убью Иакова, брата моего. И пересказаны были Ривке слова Эсава, старшего сына ее, и она послала и призвала Иакова, младшего сына своего, и сказала ему: вот Эсав, брат твой, тешится о тебе намерением убить тебя. И теперь сын мой послушайся голоса моего и встань, беги к Лавану, брату моему в Харан. И посидишь у него некоторое время, пока пройдет гнев брата твоего. Пока отвратится гнев брата твоего от тебя, и он позабудет, что ты сделал ему, тогда я пошлю и возьму тебя оттуда» (27.41-45).

Раши сообщает, что замысел Эсава был открыт Ривке в пророческом видении, что ей были «пересказаны» именно мысли Эсава. Но это значит, что она знала, что Эсав задумал убить брата только после смерти отца.

Не странно ли, Эсав решался убить Иакова только после смерти отца, но отец умер не только через десятилетия после этого решения Эсава, но и через десятилетия после того, как Иаков и Эсав примирились.

Но раз так, то что тогда значит эта способность праотцев еврейского народа предвосхищать будущее? Что вообще значат все эти пророчества?

Пророческое видение

В связи с историей уничтожения Содома и Гоморры в Торе говорится: «И Господь сказал: утаю ли Я от Авраама, что Я сделаю?» (18.17-20). А у пророка Амоса (3.7) и вовсе сказано: «Господь Бог не делает ничего, не открыв Своей тайны рабам Своим пророкам».

Комментаторы постоянно отмечают пророческие свойства патриархов. Так, например, Раши утверждает, что Авраам послушался Сару и вошел к Агари именно потому, что положился на Сару как на пророчицу. По поводу слов «И согласился Аврам» (16.2) комментатор пишет: «Он знал, что дар пророчества Сарай превосходит его собственный пророческий дар и что устами Сарай высказан приказ Всевышнего».

Но если Сара была величайшей пророчицей, то как она могла не предвидеть, чем грозит ее собственным потомкам рождение Ишмаэля?

Это выглядит странно. Ведь тот же самый комментатор вроде бы признает, что потомству Ишмаэля суждено было принести евреям страдания. Так в связи словами Торы: «Где он» (21.17), Раши пишет: «Ангелы возражали против помощи Ишмаэлю: «Владыка вселенной, – говорили они. – Ты хочешь спасти того, чьи потомки будут мучить и убивать сынов Твоего народа?!» Но Всевышний ответил им: «Где он сейчас? Находится ли он уровне грешника или на уровне праведника?». «Праведника», - признали Ангелы. «Раз он сейчас не заслуживает наказания, Я спасу его».

Итак, уже из этих немногих примеров видно, что пророческий дар не намного упрощает жизнь и, вроде бы, не позволяет ориентироваться в ней лучше, чем при использовании обычной интуиции. Создается впечатление, что пророки совершают те же самые ошибки, что и люди, полагающиеся на конвенциональную рассудительность.

Сара «прозевала» будущность Ишмаэля, Ривка не предвидела долгожительства своего мужа, Иаков (в отличие от Ицхака) ничего не знал и продаже Йосефа.

Что это значит? В первую очередь можно заметить, что во всех тех случаях, которые мы рассмотрели, непрозорливость относится только к тому, что связано непосредственно с самим пророком. Человеку не дано прозревать того, что касается его самого.

Во всяком случае такое «правило» хорошо известно иудаизму. Так Магараль («Гвурат Ашем» гл 16) приводит Гемару (Сота 12), посвященную словам Торы «И пошел некто из дома Леви, и взял за себя дочь Леви» (Шемот 2.1), которые признаются пророческими. Магараль спрашивает: «Почему пророчество было осуществлено через посредство Мирьям, а не Аарона? Следует заключить, что это пророчество подходило Мирьям, потому что осуществить избавление было предначертано Моше и Аарону. Таким образом, не мог Аарон провидеть этого, потому что пророчество всегда дается только в отношении кого-либо другого, и невозможно пророчествовать относительно себя самого».

И это достаточно понятно. Открыв будущее, связанное с личными проблемами пророка, Всевышний лишил бы человека свободы, деформировал бы его ответственность. В этой связи в Гемаре (Псахим 50.б) отдельно говорится о невозможности предвидеть день смерти.

Однако этот вопрос заслуживает специального рассмотрения. Ибо, по меньшей мере, в отношении смерти следует ввести одну поправку, связанную с ее предчувствием.

Предчувствие смерти

Действительно, широко известна такая действительность, как предчувствие смерти. Говорят, что это предчувствие особенное, что оно отличается от обычной тревоги.

Более того, тот же иудаизм признает, что такое предчувствие не только возможно, но что оно дается праведникам. Так в Зохаре сказано: «Когда приблизились дни человека, тридцать дней провозглашают о нем во вселенной, и даже птицы небесные возвещают о нем. А если он достоин этого, то тридцать дней провозглашают о нем среди праведников в Эдемском саду" (1.217). В связи с этими словами Ари Хакадош утверждал, что праведник извещается о смерти за тридцать дней.

Рав Мордехай Нойгершл в одной из своих лекций привел историю, о которой, как он говорил, писалось даже в газетах. В одном теракте в Иерусалиме погиб молодой человек, учащийся ешивы. Через несколько недель среди его вещей нашли письмо, которое он написал главе ешивы, но так и не передал. В этом письме говорилось: "Человек не знает дня и часа своей смерти. Но иногда он предчувствует смерть для того, чтобы иметь возможность раскаяться в своих прегрешениях". Однако самым знаменательным, по мнению рава Нойгершла, следует признать дату составления этого завещания, стоявшую под письмом. Юноша стал писать свое завещание ровно за месяц до гибели.

Итак, человек не только может знать о приближении смерти, праведники уведомляются о ее приходе за месяц! Как же это соотносится с другим положением традиции, настаивающем на неведении часа смерти?

Ответ достаточно ясен: дальносрочное предвидение собственной смерти деформирует свободу и потому не допускается небесами, но краткосрочное предвосхищение смерти может даваться тому, кому оно способно пойти на пользу. Ведь даже великому праведнику всегда есть в чем раскаяться, а Всевышний, поджидающий его на небесах, по-видимому, иногда хочет получить его идеально блестящим.

МОДНЫЙ ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМ («Ваишлах» 5765)

Философия одиночества

В недельном чтении «Ваишлах» описывается возвращение Иакова с семейством в Канаан и его встреча с Эсавом. Однако этой встрече предшествовала борьба с загадочным противником: «И остался Иаков один. И боролся некто с ним до восхода зари» (Берешит 32.25).

В связи с этим эпизодом я бы желал продолжить поднятую в прошлый раз тему отказа от родовой традиции во имя новой и подлинной Истины.

Дело в том, что ситуация, в которой оказался Иаков, борющийся в одиночестве с неведомым и загадочным противником (в котором традиция видит ангела Эсава) сродни той ситуации Нового времени, когда каждый человек оказался осужден на совершаемые в одиночестве духовные борения, так или иначе выбирая между традициями и чисто секулярным бытием.

В самом деле, ведь и Иаков и Эсав были родоначальниками религиозных общин. Грядущее единоборство Израиля и Церкви сводилось в тот миг к единоборству двух индивидуумов. Таким образом, одиночество Иакова мы вправе охарактеризовать как некий древний протоиндивидуализм.

На протяжении тысячелетий люди жили в корпоративных мирах. Оказаться вне какой-либо общины значило оказаться на большой дороге (впрочем, даже и там разбойники и бродяги продолжали корпоративное существование). Причастность общине, сословию, клану долгие годы была само собой разумеющейся данностью. Но вот, как выразился Шекспир, «порвалась связь времен», и бывшие корпорации распались на отдельных обособленных индивидуумов, определяющихся на свой страх и риск. Тиллих в следующих словах описывает этот процесс: «Индивидуализм есть самоутверждение индивидуального Я как такового, безотносительно к его участию в мире. Тем самым он полярен коллективизму, самоутверждению Я как части большого целого, безотносительно к индивидуальному характеру этого Я. Индивидуализм вышел из кабалы примитивного коллективизма и средневекового полу-коллективизма. Он рос под защитным покровом демократического конформизма и открыто выступил – в умеренной или радикальной формах – в экзистенциализме».

Но вполне закономерно соотнести период распада религиозных общин с периодом их зарождения. Вполне уместно сопоставить опыт одиночества, известного патриархам, с опытом одиночества их отдаленных потомков.

Новое время ознаменовалось массовым отходом от религиозных традиций, отходом, который однако далеко не во всех случаях связывал себя с атеизмом. Напротив, то была пора расцвета индивидуальной религиозности, и те самые проблемы, которые до сих пор решались в лоне традиционных религий, были пересмотрены экзистенциализмом на неведомой для самой религии глубине. В экзистенциальной философии религиозная проблематика обрела новую жизнь, в то время как в лоне традиционных религий она как будто и вовсе перестала решаться.

Экзистенциалисты обратились к персонажам ТАНАХа через голову религиозных традиций, усматривая в самих этих традициях лишь отжившие свой век мертвые оболочки. Участвовать в церковной жизни, по словам Кьеркегора, значит «принимать Бога за дурака». Он говорил, что «разница между театром и церковью в том, что театр честно и правдиво признает, что он есть; церковь же в отличие от театра лживо пытается всячески скрыть, что она есть».

В своих исканиях Кьеркегор постоянно обращался к образам Авраама, Иова, и других героев ТАНАХа, именно в их пути усматривая опыт спасительной веры. Я не помню, чтобы говоря о своем одиночестве, Кьеркегор вспоминал бы об одиночестве Иакова и его борьбе с неведомым ангелом, но даже если он этого сопоставления по случайности не сделал, оно напрашивается само собой.

Одиночество современного человека обусловлено его неспособностью довериться внешнему авторитету, оно вызвано сознанием того, что полюбить, поверить и подумать за него не может никто, как за него никто не может пообедать или подышать воздухом. Но одиночество патриархов в своей основе было того же свойства. Возможно, патриархи и смогли бы довериться внешнему авторитету, но этого авторитета у них не было. Одиночество патриархов, которым приходилось решать все духовные вопросы на голом месте, было первичным и тотальным.

Однако значит ли это, что общаться с патриархами экзистенциалисту пристало только через голову традиции, через голову «внешнего авторитета»? Разве отказывать традиции в праве совещательного голоса не значит выставлять себя за дурака?

Философия одиночества вовсе не требует отказа от традиции, она требует лишь того, чтобы традиция принималась человеком в меру его собственной убежденности, а не на основании внешнего авторитета.

Философия одиночества (экзистенциализм) - это по определению философия секулярных людей. Но вместе с тем она готова принимать на себя ответственность также и за религиозную традицию. Более того, в принятии такой ответственности видится сегодня второе дыхание этой философии, основательно подзабытой «общественным мнением». Рассмотрение исторических религий с точки зрения их созвучности экзистенциализму все более выявляется как насущная духовная задача. Обращение к традиционной религиозности в какой-то момент стало внутренней необходимостью экзистенциального поиска. Не говоря уже и об обратном: уже давно ни одна религиозная проповедь не может быть убедительна и успешна, если она не обращается к языку экзистенциализма.

Диалогический экзистенциализм

Экзистенциализм «всплыл» как особая философия в 30-х и особенно в 40-50 годах прошлого века. Так в 1940 году Бердяев писал: «Со времени появления книг Хайдеггера и Ясперса, и особенно Сартра во Франции, экзистенциальная философия стала модной. Происхождение ее возводят к Кьеркегору, который был оценен послевоенным поколением, пережившим угрожаемость человека, страх, ужас, отчаяние. Я всегда был экзистенциальным философом, и за это на меня нападали. Думаю также, что русская философия, в наиболее своеобразных своих течениях, всегда склонялась к экзистенциальному типу философствования. Это, конечно, наиболее верно по отношению к Достоевскому как философу, а также к Л.Шестову».

А вот как пишет о победной поступи экзистенциализма Тиллих в своей книге «Мужество быть»: «Экзистенциализм стал реальностью во всех странах Запада. Он выразился во всех сферах духовного творчества человека, он пронизал все образованные слои общества. Экзистенциализм нашего века – не изобретение богемного философа или невротика-романиста, не сенсационное преувеличение ради денег и популярности, не унылая игра с отрицающим началом. Все это может присутствовать в нем, но сам по себе он нечто иное. Экзистенциализм есть выражение тревоги бессмысленности и попытка принять эту тревогу в мужество быть самим собою». Но в то же время экзистенциализм воспринимал себя и как духовное явление с долгой и богатой историей. Так, в том же отрывке Бердяев пишет: «Тема экзистенциальной философии совсем не нова. Всегда существовали философы, которые вкладывали в свою философию себя, т.е. познающего как существующего. Бл. Августин, Паскаль, отчасти Мен-де-Биран и Шопенгауэр были экзистенциальными философами».

Предполагалось, что «мода» на экзистенциализм может пройти, но при этом сама эта философия виделась вечной, причем некоторые связывали эту ее вечность с ее религиозной сущностью. Так Норман Мейлер в своей работе «Белый негр» пишет: «Чтобы стать экзистенциалистом, надо обрести понимание самого себя, своих желаний, своего гнева и тревоги, своей тоски – чем она рождена, что могло бы ее утолить. Человек слишком цивилизованный сделается экзистенциалистом лишь ради моды и изменит этой позиции, когда мода пройдет. Настоящий экзистенциалист (пусть Сартр это не признает) – это по необходимости человек религиозный, сознающий свое «назначение», в чем бы оно ни заключалось, ибо жизнь, направленная верой в необходимость действия, - жизнь, построенная на признании, что главный побудительный фактор существования есть поиск, чьи цели полны смысла, хотя и таинственного; вести такую жизнь невозможно, если эмоциями, которыми она движется, не руководит глубокое убеждение»

Не секрет, что «мода» на экзистенциализм действительно прошла. Однако сама эта философия осталась. В этой связи уместно привести следующую оценку состояния экзистенциализма российским философом Еленой Косиловой: «Очень долго мое чувство в отношении к экзистенциализму можно было передать цитатой из Аквариума: "Рок-н-ролл мертв, а я еще нет". Об этой ситуации теперь можно вспомнить. Состояние после смерти экзистенциализма у экзистенциального философа печальное. Он ощущает себя несовременным, неспособным догнать новейшую мысль… К сожалению, такие вещи, как эпоха и мода, имеют отношение и к философии. Вопрос это сложный. Например, если бы некто захотел сейчас философствовать как Платон, Фома Аквинский или Спиноза, он мог бы в это только играть. И стиль, и темы, и, кажется, даже сам способ мышления той эпохи ушли. Это с точки зрения гносеологии и фундаментальной онтологии, может быть, и странно, но это факт… Возвращаясь к экзистенциализму, я полагала, что он закончился. Именно это я говорила студентам. Эти темы больше не актуальны, во всяком случае, не до такой степени, чтобы их решать заново. При индивидуальном желании можно воспользоваться теми решениями, которые дали классики экзистенциализма в курсе истории современной зарубежной философии. Сейчас на острие моды в России - лингвистический поворот и пост-модерн. Правда, имеется утрированный интерес к Хайдеггеру, но, по-моему, более связанный со скандальными элементами его биографии, чем с собственно его философией…

К Сартру общественность относится с вежливой скукой (какое отличие от моей молодости!). Что же касается Ясперса, то его неудобно даже упоминать… Словом, все везде в основном похоронили экзистенциализм. Может быть, с тайной надеждой думала я, еще можно ожидать нового рассвета из Германии, но вряд ли на моей жизни… Оказалось, не все так просто. Не знаю, как насчет атеистического экзистенциализма. Он, похоже, все-таки похоронен… Однако религиозные люди сумеют в любую эпоху жить с проблемами. Надо отвлечься и заметить в этой связи, споря с марксизмом (давно, впрочем, культурно похороненным), что религия - это совсем не опиум и не способ уйти от проблем. Она создает больше проблем, чем решает. С точки зрения философии религия представляет собой одну неразрешимую проблему. Во что верить? Самое элегантное решение этой проблемы предложил Ясперс в "Философской вере". Он предложил верить только в то, что есть Бог и мораль. Это философски корректно, это даже достаточно для веры. Но для жизни этого не достаточно. Для того, чтобы религия была живой и действующей, нужна, к сожалению, практика: церковь, обряд, иконы, молитвы, исповеди, посты. В идеале нужен собор верующих. Такая вера совсем не корректна в философском смысле, но действует на жизнь эффективно просветляюще (собственный опыт). Философская вера, увы, пуста и не действует никак.

Впав в традиционное обсуждение содержания веры, я тем самым продемонстрировала, что верующие всегда носят проблему в себе. И вот: оказывается, эта вечная проблема в наше время порождает религиозный экзистенциализм!» (http://elenakosilova.narod.ru/tmp/ex.htm)

Далее Елена Косилова приводит обнаруженные ею случаи полнокровного современного религиозного экзистенциализма.

Но тут, как мне кажется, важно сделать одно уточнение, которое явствует уже из самих же слов Косиловой о том, что одной философской веры не достаточно.

Дело в том, что сегодня речь идет не о прежнем классическом религиозном экзистенциализме, а о несколько новом явлении диалогического сопряжения экзистенциализма с традиционной религиозностью. Одинокий человек обнаружил, что традиционная религия не сводится к «статутарности» и «корпоративности», он обнаружил, что его опыт прямого сопряжения с патриархами может только обогатиться традиционно-религиозным взглядом на них.

И здесь мне как раз видится некий следующий шаг экзистенциальной философии, позволяющий ей оставаться вполне современной.

В какой-то момент парадоксальная универсальность экзистенциализма побудила его искать следы своего подхода во всех культурах, тем самым оправдывая их и спасая для истории.

Подобно тому как христианские миссионеры обошли весь свет, чтобы донести Благую весть до всех народов, до самого отдаленного и безвестного племени, так экзистенциализм стремится проанализировать и истолковать всевозможные религии и культуры, надеясь привить их к своему единственному смыслу и созидая свой единственный экзистенциальный «интернационал».

Это стремление составляет компонент того общего позитивного отношения европейской философии ко всем явлениям человеческой культуры, о котором в следующих словах говорит российский философ А.В.Ахутин: «Каждая культура – бывшая и нынешняя – были и существуют всерьез, а не в качестве ступенек, этапов, каких-то недо-разумений, недо-бытий. Каждая культура - полноценный и общезначимый урок человеческого само-обучения, само-образования. Они поучительны целиком, как равноценные, равноосновательные, равномощные образы мышления и бытия».

Классический религиозный экзистенциализм воспринимал религиозные традиции исключительно в рамках собственных узких интересов, а все, что в них не вмещалось, расценивал как устаревший и мало значимый «антураж». Однако со временем экзистенциализм испытал потребность соотнести свою позицию с различными религиозными учениями. А потому для того, чтобы отличиться от классического религиозного экзистенциализма, я бы назвал такого рода экзистенциализм диалогическим.

Но, пожалуй, ни с какой другой религиозной традицией экзистенциализм не смотрится в паре так хорошо, как с иудаизмом, основатель которого - Иаков победил в одиночестве неведомого противника и получил новое имя - Израиль.

ДВА ОБРАЗА ВЕЧНОСТИ («Ваишлах» 5766 - 15.12.2005)

Ангел Эсава

В недельной главе «Ваишлах» рассказывается о борьбе Иакова с неведомым противником: «И остался Яаков один. И боролся человек с ним до восхода зари, И увидел, что не одолевает его, и коснулся сустава бедра его, и вывихнулся сустав бедра Яакова, когда он боролся с ним. И сказал: отпусти меня, ибо взошла заря. Но он сказал: не отпущу тебя, пока не благословишь меня. И сказал тот ему: как имя твое? И он сказал: Яаков. И сказал: не Яаков отныне имя тебе будет, а Израиль, ибо ты боролся с ангелом и с людьми, и победил. И спросил Яаков, сказав: скажи же мне имя твое. И он сказал: зачем спрашиваешь об имени моем? И благословил он его там. И нарек Яаков имя месту тому Пниэйл, ибо ангела видел я лицом к лицу, а жизнь моя спасена. И засияло ему солнце, когда он проходил Пнуэйл; а он хромал на бедро свое. Поэтому не едят сыны Израиля сухой жилы, которая из сустава бедра, до нынешнего дня, потому что коснулся тот сустава бедра Яакова в жилу сухую. И сказал Эсав: есть у меня много, брат мой; пусть у тебя будет то, что твое. Но Яаков сказал: о нет, если я нашел милость в глазах твоих, то прими дар мой от руки моей, за то, что я увидел лицо твое, как увидел лицо ангела, и ты был благосклонен ко мне» (32.25-33.9)

Согласно еврейской традиции, загадочным соперником Иакова, которого он одолел в этом единоборстве, был ангел Эсава, которого обычно отождествляют также с главой демонического мира.

Но существует ли в европейском мире какой-либо персонаж, с которым мы могли бы идентифицировать того, кто в еврейской традиции именуется ангелом Эсава? Может ли так быть, чтобы сам Эсав ничего не знал и не рассказал об этом своем ангеле?

Учитывая, что культура Эсава покорила мир, стала мировой, а не только его персональной культурой, ангела Эсава вполне уместно отождествить с «мировым духом» классической немецкой философии.

Согласно этой философии, мир познает себя в некоем мировом духе, который в «конце времен» осознал себя в лице ее самой – то есть в лице классической немецкой философии!

Этот дух, правящий историей, хитер и ироничен: он смеется над посредственностью, но возвышает своих избранников. При всей его «хитрости» его трудно назвать Люцифером христианской мифологии, однако требованиям еврейской демонологии он как раз вполне отвечает. Достаточно напомнить, что «глава демонического мира» в глазах евреев не является однозначно отрицательным существом – он служитель и орудие Всевышнего. В этом отношении он и в самом деле может напомнить ироничного мирового духа Гегеля.

Унесенные ветром

Есть такой известный американский фильм «Унесенные ветром», в котором повествуется об исчезнувшей навсегда культуре Южных штатов. Это выражение представляется мне удачным в том отношении, что на иврите «ветер» и «дух» обозначаются одним словом, так что название этого фильма можно понять также и как «унесенные духом», мировым духом.

Согласно Гегелю мировой дух, попеременно раскрываясь в разных национальных культурах, при переходе к следующей, как бы сметает, «уносит» предшествующую. Гегель пишет: «Народу, обладающему природным началом, поручено его исполнение в поступательном шествии развивающегося самосознания мирового духа. Он во всемирной истории для данной эпохи – господствующий народ, и лишь однажды он может составить в ней эпоху. Пред лицом этого абсолютного права быть носителем ступени развития мирового духа в настоящее время духи других народов бесправны, и они, равно как и те, чья эпоха минула, не идут больше в счет во всемирной истории».

Итак, как об «унесенных ветром» можно было бы сказать не только о порядках штата Флорида первой половины 19-го века, но также и о множестве других укладах и культурах. Все они «уносились ветром», уносились мировым духом, после того как исполняли свою миссию.

Действительно, при ознакомлении со всемирной историей нас в первую очередь поражает текучесть национальных жизней. Культуры, воспринимавшие себя как центральные и вечные, как культуры собственно человеческие - исчезали бесследно. Дух сметает эти культуры целиком, оставляя от них потомкам лишь несколько литературных памятников.

Итак, вечным и неизменным является лишь сам мировой дух, а не те национальные культуры, которые он использует в качестве своих оболочек.

Вечность Израиля

Между тем из этого правила имеется по меньшей мере одно исключение – Израиль, еврейская культура. Наряду с мировым духом Эсава, подчиняющим себе все прочие национальные духи, вечности принадлежит также и культура Иакова. Более того, вечность этой культуры первичнее, надежнее и достовернее вечности культуры европейской. Иаков победил ангела Эсава и в результате этого назвался Израилем. Поэтому неудивительно, что сам Эсав в свое время посчитал уместным объявить себя «новым Израилем» (в качестве церкви), а не старым Эдомом.

Сколько раз самые разнообразные народы пытались подчинить евреев гегелевскому правилу «единократности» избрания, сколько властителей пытались «сдуть» память о евреях из мировой истории. Но маленький и слабый Израиль тем не менее и поныне занимает центральное положение в историческом процессе.

Тем самым борьбу Иакова с Эсавом можно представить как борьбу иудаизма с мировым духом.

И еврейский народ и еврейский язык вечны, вечны в неменьшей мере чем мировой дух, подминающий под себя другие народы.

Общеизвестное выражение «Нецах Исраэль ло мешакер», которое можно было бы перевести как «Вечность Израиля не обманет», «Вечность Израиля не подведет» - можно признать главным лозунгом еврейского народа. Причем это положение признается истинным также и многими духовными потомками Эсава. Приведу лишь несколько примеров.

Лев Толстой писал: «Еврей символ вечности. Он, которого ни резни, ни пытки не смогли уничтожить: ни огонь, ни меч инквизиции не смогли стереть с лица земли; Он, который первым возвестил слово Господа; Он, который так долго хранил пророчество и передал его всему остальному человечеству; такой народ не может исчезнуть. Еврей вечен, он – олицетворение вечности».

Владимиру Соловьеву принадлежит следующее замечание: «Евреи прошли через всю историю человечества, от самого ее начала и до наших дней, чего нельзя сказать ни об одной другой нации, еврейство представляет собой как бы ось всемирной истории».

Ему вторит Николай Бердяев в книге «Смысл истории»: «...еврейству принадлежала совершенно исключительная роль в зарождении сознания истории, в напряженном чувстве исторической судьбы, именно еврейством внесено в мировую жизнь человечества начало «исторического». И я хочу обратиться вплотную к самой исторической судьбе еврейства и его значению во всемирной истории как одного из непрерывно действующих и до наших дней мировых начал, обладающих своей специфической миссией. Еврейство имеет центральное значение в истории».

Итак, даже представители культуры Эдома признают, что вечность Израиля первичней и прочней их собственной вечности, или, что то же самое, что Иаков победил ангела Эсава.

ЕВРЕЙСКАЯ ДЕМОНОЛОГИЯ («Ваишлах» 5767 - 07.12.2006)

За множеством общественных и религиозных начинаний стоят идеалисты, порывы и методы которых чисты и безупречны, все они высвобождают какую-то искру, привнося в мир еще один луч Божественного света. Но вскоре вокруг них появляются «секретари» и «последователи», возникает «структура», дело ставится на широкую ногу... и мы сталкиваемся с новой крепкой «клипой».

Смерть працарей

В недельном чтении «Ваишлах» имеется целая (36-я) глава, полностью посвященная родословной старейшин и царей Эдома, то есть потомков Эсава. Приведем несколько фрагментов из этой главы: «Вот родословная Эсава, он же Эдом. Эсав взял своих жен из дочерей Кынаанских... И поселился Эсав на горе Сэир; Эсав, он же Эдом.... И вот цари, царствовавшие в земле Эдома прежде царствования царя у сынов Исраэйлевых: И царствовал в Эдоме Бэла, сын Бэора, а имя городу его Динава. И умер Бэла, и воцарился вместо него Йовав, сын Зэраха, из Боцры. И умер Йовав, и воцарился вместо него Хушам из земли Тэйманейцев. И умер Хушам, и воцарился вместо него Адад.... И умер Адад, и воцарился вместо него Самла из Масрэйки. И умер Самла, и воцарился вместо него Шаул из Реховота Наречного. И умер Шаул, и воцарился вместо него Баал-Ханан, сын Ахбора. И умер Баал-Ханан, сын Ахбора, и воцарился вместо него Адар... Вот старейшины Эдомейские по их селениям в земле владения их. Вот Эсав, отец Эдомеев». (36:1-43).

Зачем Тора уделяет так много внимания родословной Эдомских царей? Кому и для чего нужны эти сведения? Рамбам в комментарии к Мишне Хелек говорит о ценностном изоморфизме всех фрагментов Торы: «Тора дана с небес... И нет никакой разницы между словами: «А сыны Хама: Куш, и Мицраим, и Пут, и Кнаан» (Бреш 10:6), «А имя жены его Мейтавейл» (Бреш 36:39), «А Тимна была наложницей Элифаза, сына Эсава» (Бреш 36:12) - с одной стороны, и словами: «Я Господь Бог твой» (Шмот 20:2) и «Слушай Израиль. Господь Бог наш, Господь Един» (Дварим 6:4) – с другой. Ибо все эти слова – от Вседержителя мира, все они - Тора Господня, цельная, чистая, святая, истинная».

Между тем пасуки, приведенные Рамбамом в качестве «маловажных», исходно как раз котируются в еврейской традиции как весьма выдающиеся. В самом деле, ведь эти «внешние» на первый взгляд родословные традиционно представляются... родословными злых сил. Так, хананеи, произошедшие от Хама и завладевшие Эрец Исраэль, представляются самыми растленными народами, среди прочего широко практиковавшими человеческие жертвоприношения. Но в еще большей мере к генеалогии зла причастна именно родословная Эсава. И дело не только в том, что от «Тимны бывшей наложницей Элифаза, сына Эсава» родился величайший враг Израиля - Амалек. Вся родословная потомков Эсава, приведенная в недельной главе «Ваишлах», признается своеобразным трактатом по демонологии.

Впрочем, исходно этот отрывок трактуется шире, а именно как описание мира голого суда, голого закона, мира, который не может устоять и невольно разрушается. Этому соответствуют скупые слова Торы о том, что «вот цари, царствовавшие в земле Эдома прежде царствования царя у сынов Израилевых». Действительно, именно на этот отрывок опирается предание, говорящее о том, что Всевышний созидал и разрушал миры. Согласно Мидрашу, первоначально Всевышний создал мир, держащийся лишь на одном порядке, на одном суде. Но мир такой не мог устоять и разрушился. И тогда Всевышний добавил милосердие. Между судом и милостью установилось равновесие, на котором и держится нынешний мир.

В общепринятой, так называемой «лурианской» каббале «смерть працарей» трактуется как судороги рождения нового мира. При этом сам мидрашистский образ «созидания и разрушения миров» Ицхак Луриа (Аризаль) представил как «сокрушение сосудов» - «швират келим». Согласно этой концепции, напор Божественного света разрушил те десять сосудов (сфирот), которые были созданы для его оформления и удержания. В результате этой катастрофы искры («ницоцот») Божественного света перемешались с осколками сосуда, с так называемыми «скорлупами» - «клипот». Весь многообразный человеческий мир представляет собой разнообразные сочетания различных искр Божественного света с покрывающими их скорлупами, в том числе скорлупами национальных культур. Тем самым это учение на столетия предвосхитило модернистский тезис об осмысленности всех религий и культур. «Искры» Божественного света присутствуют во всех народах, и задача иудеев очистить их от скорлуп и собрать все вместе к их истоку. При этом важно понимать, что скорлупа – эта некая теневая омертвевшая форма, не просто скрывающая хранящуюся в ней искру, но полностью извращающая ее смысл, перерождающая Божественный план в его противоположность.

Хасиды сатаны

Эта отвлеченная, на первый взгляд, идея может быть достаточно наглядно представлена целым рядом явлений, например, историей политических партий и движений. Как, например, далеки современный Ликуд от Жаботинского, а партия Труда от Бен-Гуриона. Искры, привнесенные этими людьми в мир, сияют как и прежде, но, пожалуй, менее всего в порожденных ими политических организациях. Однако эта порча преследует детища не только политических, но и любых других харизматических лидеров. За множеством общественных и религиозных начинаний стоят идеалисты, порывы и методы которых чисты и безупречны, все они высвобождают какую-то искру, привнося в мир еще один луч Божественного света. Но вскоре вокруг них появляются «секретари» и «последователи», возникает «структура», дело ставится на широкую ногу... и мы сталкиваемся с новой крепкой «клипой». Классическим примером такого рода перерождения для многих служит католицизм. Восставшая на крови мучеников (в том числе своего главы – Петра), римская церковь в какой-то момент превратилась в карательную машину, наводящую ужас даже на своих собственных приверженцев. В случае католической церкви «оскорлупление» в какой-то момент зашло так далеко, что это уже можно назвать «петрификацией», то есть «окаменением» (по имени главы римской церкви - Петра).

Характерным примером этого феномена служат также те религиозные движения, которые выросли из учения о «тикуне» и видят свою задачу в высвобождении «искр» из «скорлуп». Наиболее скандальным движением такого рода явилось саббатианство, согласно доктрине которого искры, томящиеся в самых мрачных скорлупах, могут быть извлечены лишь с помощью иммитации искрами самих этих скорлуп. С этой целью саббатиане стали совершать разного рода неприглядные и странные поступки, в том числе осуществляли переход в другие религии. Не столь грубое, но в то же время достаточно характерное перерождение постигло также и другое движение, основывающееся на учениия Лурии - хасидизм. Живое и открытое в самом начале своего пути, это движение довольно скоро замкнулось, покрывшись своеобразной структурной «клипой».

Вот в каких словах поведал об этой порче сам хасидизм в лице равви Иехиэля Михала из Злочова: «Сатана замыслил уничтожить хасидим. Сначала он попытался просто истребить нас: он подстрекал преследования, клеветал на нас и порочил нас. Он зажег огни враждебности в домах и на улицах. Но затем, увидя, что таким способом он нас не сможет поколебать, сатана создал отступников. Когда же он понял, что и этот его план не удался и что от его происков мы только усилились, он замыслил нечто новое. Он решил создать собственных хасидим. И вскоре тысячи сатанинских хасидим распространились по всей земле».

Из этой притчи видно, во-первых, что религиозная форма хасидизма (личная преданность Цадику) по душе темным силам, и они легко воспроизводят ее, а во-вторых, что любых «заклипанных» ревнителей религии правильнее исходно именовать, как их назвал равви Михаил, хасидами сатаны, а не кем-либо еще.

Как бы то ни было, повсеместно мы видим одну и ту же картину – за каждым «цадиком», за каждым духовным гигантом следует тьма духовных пигмеев, компрометирующих его дело. Это общее явление, к сожалению, слишком общераспространенное, чтобы кто-либо мог с ним не столкнуться. Многие харизматы чувствуют это и возмущаются неадекватности восприятия и их личности, и их учения.

Многие помнят слова Булгаковского Йешуа: «Ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там записано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты бога ради свой пергамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал». Но это не анекдот. Вот, например, что рассказывает одна хасидская притча: «Один ученик тайно записывал все поучения, которые он слышал от Баал Шема. Однажды Баал Шем увидел, что по его дому ходит демон с книгой в руках. Равви спросил его: «Что это за книга у тебя?» - «Это книга, - отвечал демон, - которую ты сочинил». Так Баал Шем узнал, что один из его учеников тайно записывает все, что он говорит. Он собрал всех учеников и спросил: «Кто из вас записывает то, чему я вас учу?». Ученик, ведший записи, признался и отдал их учителю. Баал Шем долго изучал их страницу за страницей, а потом сказал: «Во всем этом нет ни единого сказанного мною слова. Ты слушал меня не ради Небес, потому тебя обволокли силы зла и твои уши слышали то, чего я не говорил».

В этой связи не возможно не вспомнить, что сам Ицхак Луриа оставил множество учеников, но не оставил никакого собственного литературного наследия. Гершом Шолем пишет: «Все, что нам удалось узнать о его системе, основывается на его беседах с учениками, беседах, носящих крайне разбросанный и беспорядочный характер... Самый видный последователь Лурии Хаим Витал (1543-1620) – автор нескольких описаний системы Лурии... Хотя Хаим Витал начал приводить это учение в систему... сразу же после смерти своего учителя, он ревниво следил за тем, чтобы никто, кроме него самого, не завладел ключом к тайне. В продолжение некоторого времени он читал другим ученикам Лурии лекции о новых доктринах...».

Среди многочисленных сочинений Хаима Витала, которые он возводит к Лурии